— Только радостей было совсем немного.

Они уже вошли в Желтую гостиную, и Дафна опустилась на желтую софу.

— Садитесь и вы, миссис Коулсон, — пригласила она. Та немного поколебалась, может ли позволить себе такую вольность, но все-таки присела.

— Поверьте, — продолжала она, — ее смерть разбила мне сердце. — Она виновато взглянула на Дафну. — Вы простите, что я так говорю?

— О, что вы, конечно, миссис Коулсон. — Ей хотелось как можно больше услышать об этой семье, особенно о детских годах Саймона. — Пожалуйста, рассказывайте еще.

Глаза экономки снова затуманились.

— Ах, это была такая женщина!.. Я говорю о герцогине. Самая добрая душа на свете, У них с герцогом… как бы это сказать?.. не было особой любви… Нет, не было. Но они неплохо ладили друг с другом. — Она выпрямилась. — И знали свои обязанности. Ответственность перед родом. Понимаете меня, миледи?

Дафна утвердительно кивнула. Миссис Коулсон продолжала. Она уже вошла во вкус.

— Хозяйка тоже хотела… очень хотела родить сына. Доктора все как один твердили «нельзя», но она решила во что бы то ни стало… — Рассказчица опустила глаза, ненадолго задумалась.

 — Как она плакала у меня на руках каждый месяц, когда у нее бывали месячные. Понимаете? Вместо того чтобы…

Дафна снова кивнула, пряча за этим движением охватившее ее странное тягостное чувство. Ей было тяжело слышать о мужественных усилиях несчастной больной женщины, благодаря которым появился на свет Саймон. Ее Саймон. Который сам и слышать не желает о детях. О рождении их детей.

Миссис Коулсон не обратила внимания на ее смятение. Она продолжала:

— Как часто я слышала от нее жалобы, что какая же она герцогиня, если не в состоянии продолжить род.

Как она рыдала, бедняжка! Каждый месяц… Каждый месяц…

Невольно Дафна подумала, уготована ли ей похожая судьба: плакать каждый месяц о своем бесплодии? Но ведь это не так! Ей заранее известно, что детей у нее быть не должно… Не должно… Только отчего?.. В ней зрел протест…

Кажется, экономка снова говорит что-то?

— …и чуть ли не все считали, и она думала так, что вина целиком на ней. Что она — бесплодная смоковница. Но разве это справедливо, спрашиваю я вас? Разве всегда женщина виновата? А мужчина всегда ни при чем?

Дафна молчала.

"

"— Я так и твердила ей снова и снова, что не должна она брать всю вину на себя. Я говорила… — Миссис Коулсон умолкла, заметно покраснела и сглотнула, прежде чем опять заговорить. — Могу я быть откровенна с вами, миледи?

— Конечно. Пожалуйста, продолжайте.

— Я говорила, значит… Это мне еще, помню, моя добрая матушка толковала: что утроба, значит, ничего не может поделать, если семя нездоровое. Уж простите, ваша светлость. И еще говорила матушка: утроба, извините, жить не может без сильного, ядреного семени.