— Дафна! — пробормотал он в пространство. Она по-своему истолковала его жест, интонацию, с которой он произнес ее имя.

— Боже, я должна была знать, — прошептала она со стоном. — Простите… О, простите меня!

Простить ее? Но за что?

Он поднялся с постели, на которую так неловко опустился. Проклятие! О чем она толкует? И почему этот стон?

Она продолжала смотреть на него с испуганным сожалением. Даже состраданием. В чем дело? Возможно, она подумала, когда он по-дурацки оступился, испытывая страстное желание, что у него начинается какой-то припадок? Следствие болезни, о которой она не знала?

Или она так напугана тем, что должно между ними произойти, что просто не в состоянии контролировать свои эмоции и слова?

— Дафна, — мягко произнес он, — что с вами?

Она стремительно приблизилась к нему, ласково провела рукой по его щеке.

— Я так бесчувственна, — сказала она. — Мне стыдно, поверьте… Я должна была понять гораздо раньше.

— Что понять? О чем вы?

Ее рука оторвалась от его лица и бессильно повисла.

— Понять, что вам… что вы не можете… это…

— Что «это», черт возьми?

Она снова опустила глаза, сцепила пальцы рук, чтобы не дрожали.

— Пожалуйста… — прошептала она с мукой. — Пожалуйста, не заставляйте меня произносить вслух.

Саймон почувствовал, что гнев его переливается через край.

— Вот из-за подобных ш-штучек, — проговорил он, заикаясь, — из-за эт-тих д-дурацких п-причуд многие мужчины не хотят жениться! И я их п-понимаю!

Его слова были в большей степени обращены к самому себе, но Дафна не могла не слышать их и застонала еще сильнее, закрыв лицо.

Саймон отвел ее руки от лица и крикнул:

— Какого черта! О чем вы стонете и сокрушаетесь?

— О том, что вы не можете… — чуть слышным шепотом произнесла она.

Пожалуй, это немного странно, однако именно в эти минуты его желание овладеть ею возросло до такой степени, что он посчитал нужным снова опуститься на постель.

— Кто вам это сказал? — спросил он грозно.

Поняв его слова буквально, она откровенно ответила:

— Никто, клянусь вам! Я ни от кого… — Еще больше поникнув головой, она с трогательной заботой проговорила:

— Но все равно я обещаю вам быть хорошей женой и никогда… никому…"

"Наверное, в самые тяжелые годы своего детства, когда язык, казалось, заполнял весь его рот, а слова застревали в горле, не испытывал он такой беспомощности.

Она решила, что у него половое бессилие? Что он импотент?

— Но п… п… — начал он и замолчал.

Не хватает, чтобы к нему вернулось прежнее, почти забытое!.. Он постарался выровнять дыхание, спокойно пошевелить языком.

Дафна по-другому истолковала его затрудненную речь, молчание и решила, что ее долг по возможности утешить

Несчастного.