Вдруг Тася сунула в руки Варвары свой букет белых лилий и, ни слова не сказав, быстро пошла куда-то.

– Уходишь?! – изумилась Варвара.

Но Тася даже не оглянулась.

* * *"

"Говоров как раз закончил подписывать документы и отпустил сотрудника, когда дверь распахнулась, и в кабинет, едва не сбив выходившего с ног, ворвалась какая-то женщина. За нее цеплялась Руфина Степановна: видимо, пыталась удержать, но напрасно. В общем, в дверь они кое-как протиснулись вдвоем, но в кабинете незваной гостье наконец удалось стряхнуть с себя бдительную секретаршу, которая в отчаянии воскликнула:

– Михаил Иванович, я пыталась остановить товарища, говорила, что к вам нельзя, а она твердит: мне можно!

Говоров покорно вздохнул, вставая навстречу этой бесцеремонной особе:

– Ей можно.

Ей все можно.

Несколько ошарашенная, Руфина Степановна уставилась на незнакомку.

Впрочем, незнакомкой ее назвать было трудно, ибо это оказалась жена председателя потребкооперации Ветровска, Шульгина. Руфина Степановна, согласно своей должности, должна была знать в лицо не только всех городских «шишек», но и членов их семей.

Однако с этой красивой дамой – Таисией Шульгиной – было связано еще какое-то воспоминание… давнее, очень давнее… воспоминание о заплаканной, плохо одетой, но очень настойчивой молодой женщине, которая целый месяц приходила в приемную директора станкостроительного завода Говорова узнать, когда он возвращается из командировки, а потом, увидев его, вдруг упала в обморок, а Михаил Иванович носил ее на руках и посылал Руфину Степановну за нашатырным спиртом…

Сцена была настолько ни с чем не сообразная, настолько необъяснимая, что Руфина Степановна запихала ее в самые отдаленные закоулки памяти и никогда оттуда не извлекала.

А вот сейчас вспомнила! Она засмущалась, услышав в голосе своего начальника то выражение ласковой, чуть насмешливой покорности, с каким можно разговаривать только с бесконечно любимым человеком (раньше Михаил Иванович таким голосом с одной Лилей, дочкой своей, разговаривал, но никогда – с женой!), – и сочла за благо поскорей выйти, ругая себя за то, что оказалась такой несообразительной и бестактной и проявила себя перед уважаемым (и втайне обожаемым!) начальником не с лучшей стороны.

Впрочем, и уважаемый (и втайне обожаемый!) начальник, и его бесцеремонная посетительница мигом про Руфину забыли и только смотрели друг на друга.

Говоров – с любовью, покорно. Тася – яростно.

– Я только что из загса, – решительно начала она. – Это правда, что это ты отменил роспись Лили?

Говоров опустил глаза и сел.

Он ничего не ответил, но Тася и так все поняла.

– Миша, немедленно бери трубку и звони в загс, верни все обратно! – воскликнула возмущенно.