Поматерившись, со второй попытки Димка с телефона открывает ворота, но калитку уже не получается, и он, психанув, зашвыривает мобильник в кусты.

— Ленка нас убьёт, — внезапно выдаю я. — Мы затоптали её бархатцы.

— Я считаю, это прекрасно, что у нее еще будет возможность сделать это лично, — со смешком над нами склоняется мужик с холодными, будто прозрачными глазами. — Давно не виделись, Дмитрий.

Димка кривится, глядя на то, как он достает из тёмно-зелёной робы, наподобие, как у работников скорой, фонарик. Кажется, они знакомы.

— Фёдорыч, — морщится Горелов, когда ему прекращают проверять реакцию на свет. — Я бы тебя ещё столько же не видел.

Дядька хмыкает в усы.

— Ну, давай. Рассказывай. Как все происходило.

Выслушав, Федорыч нас осматривает.

— Ну, ехать никуда не надо. У барышни в худшем случае сотрясение, а тебя мы тут зашьём, — он подзывает двоих с носилками, но Димка сопротивляется, доказывает, что способен и сам дойти.

И у меня сдают нервы.

— Прекрати думать только о себе, придурок! Крутость свою он показывает! А ну лёг на сраные носилки!

Посверлив меня взглядом под сдавленный смешок Федорыча, Горелов смиряется, но ворчит, что он не инвалид, все то время, что мы лавируем между снующими во дворе людьми в серой униформе.

И это явно не полиция.

Один из типов отпочковывается от группы коллег и перехватывает нас у крыльца.

— Когда с вами можно поговорить, Дмитрий Сергеевич?

— Как Фёдорыч отстанет, — отзывается Горелов.

Тип согласно кивает и кому-то звонит.

— Да, Сергей Михайлович, — слышу я. — С ним всё в порядке, как огурчик. Разумеется. Сделаем.

Обосновавшись в гостиной на первом этаже, Фёдорович извлекает из Димки эту дрянь, обрабатывает и зашивает рану.

Отвернувшись, чтобы не видеть, как в Горелова тыкают иголкой, я сижу, вцепившись в его руку, боясь выпустить ее хоть на секунду, и про себя считаю его пульс.

Меня тошнит от страха за него. Кажется, мерзкий запах медикаментов теперь всегда будет напоминать мне о сегодняшней ночи. Медикаментов и горелого пластика.

— Ну вот и все, — заканчивает Федорыч. — А царапины на спине тебе дама сердца обработает…

Что?

— Просто царапины? Царапины? — вызвериваюсь я на него. — Он ранен, а вы так спокойно…

— Помолчите, мамочка, — рявкает Федорыч и указывает на аптечку. — Выпейте валерьянки или водки, что там вам помогает, и займитесь своим героем.

Я чувствую себя курицей в панике.

Какой выпить!

У меня и так трясутся руки, и сердце больно сжимается при взгляде на Диму. Он сидит с мордой кирпичом, но ему же больно!

Я почти на грани обморока, и именно этот момент выбирает Рэм, чтобы залезть в окно гостиной.

Он так меня пугает своим появлением из черноты, что я обкладываю его на родном матерном, как и дяде-моряку не снилось.