У его матери была онкология. Очень неприятная и болезненная. Я несколько раз через знакомых доставала для неё направления к специалистам и рецепты на сильные обезболы. Ничего не помогло.

— Я знаю, вы не ладили, но…

Рустам нервно скидывает капюшон и проводит по короткому ёжику волос ладонью.

— Рус, — оборачиваюсь. Ему больно и мне больно за него. — Я соболезную тебе.

Поддавшись порыву, обнимаю. Искренне и по-настоящему. Так, как не обнимала очень давно. Шестнадцать лет. Помню, как провожала его на задание. А когда вернулся, я стала уже другой.

— Ирка, родная, не отталкивай меня, — шепчет брат и крепко стискивает меня в объятиях.

— У меня же никого нет кроме тебя.

Секунда, две, три… Ну хватит слабостей. Высвобождаюсь из тисков его рук.

— У тебя есть служба, — чеканю зло, ничего не могу с собой поделать. Прорывает. — Она же так важна.

— Я давно ушёл со службы, — хмыкает он и бьёт ребром ладони по шее. — Поперёк горла.

— Жаль, — небрежно пожимаю плечами. — Это же дело твоей жизни.

— Ир, ну хватит, — устало выдыхает брат. — Всё из-за того, что я ляпнул тогда про Ворона? Ну появилась у него баба и появилась.

Он же мужик, как по-другому-то? Тем более у вас не получилось…

Рустам не знает подробностей нашего «не получилось». Никто не знает. А Ворон и правда мужик… Мучительный вдох обжигает лёгкие. Во рту снова полно горечи, а сердце кровоточит. Всё очень просто и понятно. Он переспал со мной, а потом нашёл себе другую. Такую же, видимо, дурочку. А я ждала.

Была замужем, носила под сердцем его сына и ждала. Не хотела, но всё равно надеялась, что вот-вот придёт Ворон. Найдёт меня, скажет, как ошибся, и заберёт. Но розовые очки бьются стёклами внутрь.

И мои не стали исключением. Вернулся не Ворон, а брат. И рассказал, что тот, кого я так жду, уже никогда не придёт. У него есть другая. Чистая и непорочная девочка…

— Ты всё правильно сделал, — голос предательски дрожит. — Пустые надежды и иллюзии никому не нужны.

Рустам хватает меня за плечи и встряхивает, как тряпичную куклу.

— Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила? — рычит, но не зло, а как-то отчаянно.

— Я простила, Рус, — грустно улыбаюсь и глажу его по щеке. — Но не приняла.

Я и правда не держу зла.

Просто не хочу общаться с человеком, который выбирает не меня. Всё понимаю, но не принимаю такой расклад. Уж лучше никак, чем быть всегда в запасе. В этом они с Вороном похожи. Для обоих кто-то где-то всегда важнее.

— Ты сделал меня разменной монетой, Рус, — в который раз поясняю я. — Служба у тебя… жизни людей. А моя жизнь? Что она для тебя значила? О ней ты подумал? Её тебе не хотелось спасти? — меня отчаянно несёт, а на глазах выступают слёзы обиды. Той старой, засевшей глубоко в сердце.