К горлу подкатили слезы, и я с ужасом поняла, что еще мгновение и разревусь. Жалко и постыдно, прямо на его глазах. Нет-нет, только не это! Я ни за что не стану так унижаться. Я сжала пальцы в кулаки и выпрямилась.

– Марина, вы не… – медленно заговорил босс.

– Подождите! – перебила я.

Пусть он выставляет меня вон из своей жизни, пусть остается со своей гламурной Алиной, пусть! Я переживу. Как-нибудь стисну зубы, погружусь в работу и переживу. Сейчас это неважно. Сейчас важно предупредить босса о том, что его супруга плетет какие-то интриги против Артема.

Может он мне до конца и не поверит, но все равно будет настороже.

– Я еще должна сказать, что Алина планирует избавиться от Артемки…

Стоило только произнести вслух имя голубоглазого пухлого малыша, как слезы из горла хлынули вверх, моментально наполнили глаза и потекли по щекам. Я судорожно вздохнула и продолжила:

– Я подслушала ее разговор по телефону. Это вышло случайно. Но она говорила ужасные вещи. Что хочет вышвырнуть мальчика, чтобы остаться… здесь… на правах…

– Единоличной владелицы, – закончил за меня Кирилл Владимирович.

Сама я уже практически не могла говорить. Слезы буквально душили.

– Да, – еле слышно сказала я и в тот же момент почувствовала, как на плечо легла рука.

Он прижал меня к себе и прошептал на ухо:

– Неужели ты решила, что я хоть на минуту поверил в этот спектакль?

Словно теплая волна накрыла с головой, окутала со всех сторон комфортом и негой, вырвала из враждебной и холодной реальности в мир, где не было боссов и подчиненных. Не было глупых условностей и предрассудков, навязанных цивилизацией.

А были только мужчина и женщина, которым хорошо друг с другом, настолько хорошо, что это не может быть простой случайностью и совпадением. Настолько хорошо, что и без слов все ясно. Что слова? Слова врут, а чувства – никогда. Его запах, едва заметный, родной запах чистой кожи и дорогого парфюма, его дыхание… Стук его сердца под намокшей от моих слез рубашкой. Его крепкое сильное тело, его горячие руки… Большая ладонь почти невесомо опустилась на макушку и мягко заскользила вниз по волосам, к самым плечам.

– Т-с-с… – прошептал он точь-в точь, как тогда, когда убаюкивал Артемку.

Но сработало совсем не так, как с малышом. От этого «т-с-с-с» холодный ком из обиды, страха и стыда, что сдавливал грудь и не давал дышать, начал таять. Таял, таял и прорвался слезами. Они текли так, что щек не хватало, вымывали горечь и боль, принося облегчение.

– Ты веришь мне? – прогудела я ему в воротник. Было так сладко плакать, уткнувшись носом в теплую крепкую грудь, что отрываться не хотелось даже на секунду.