Все остальное – устья рек Гудзон и Ист-Ривер; даже великая статуя Свободы стоит вовсе не в океанских водах."

"Океан же я вижу из своих окон и знаю его наизусть: характер и настроение, цвет-высоту волны в разное время суток и в разные сезоны… Горизонт иногда «перекрыт» далекими судами, стоящими на рейде, ждущими погрузки-разгрузки. Вода, как и любая прибрежная вода, пахнет мазутом, солью, тревогой и тоской по иным берегам.

И… странно, но там, на набережной, я всегда ощущаю парфюмерные запахи бывшей родины и начала перестройки: «Шипр», «Красная Москва» и самый ужасный, первым попавший в СССР (и дико по тем временам популярный) мужской одеколон «One Man Show».

Однажды я даже пристала к лоточнику: неужто его вообще кто-то берет, этот грех, воняющий мокрой тряпкой?

– О-о-о, – ответил тип, похожий на ипподромного жучка. – Это хит продаж!

– Но ведь его уже не выпускают?

– Девушка, – он снисходительно подался ко мне, точно собирался открыть священный секрет изготовления аромата ритуальных масел. – Миру современной парфюмерии давно известны все формулы и все ингредиенты всех на свете запахов. Шпак! – в ведро номер восемь добавим каплю из пробирки номер шесть, доливаем миллилитр из пузырька номер пятнадцать – вот вам и «Красная Москва».

А в Китае наштампуют и бутылок, и коробок, согласно любой ностальгической хрени, какую ваша душа пожелает…

И знаешь, что я купила в тот день на Брайтоне, на таком вот лотке? Наверняка у твоей мамы был пупырчатый флакончик дешевых духов «Кармен». Пряный, густо-бесстыжий, с ног сшибающий запах: «Возьми меня!». Теть-Таня – вот кто пользовался этими духами, кто орошал ими грудь, прыскал за уши, пропитывал кружевной платочек.

Она победно ими благоухала – моя теть-Таня, моя незабвенная Кармен…

7…Вчера вечером позвонила Лида, обиженным тоном спросила:

– Ну? Ты завтра-то вырвешься наконец?

– Не знаю, моя радость… У меня на завтра целый табун кобылиц записан. Может, тепло на них действует, все трепещут и полируют свои гениталии…

– Кстати, о гени-талиях. У Гени на правом копыте ноготь врастает! – трагическим голосом объявила она.

– Ой-ой-ой, плохо… Может, послезавтра? – неуверенно пообещала я.

– Он врастет окончательно! – взвыла Лида.

Как будто Геня Уманская – старая сволочь, воровка, особо опасная рецидивистка – мама ее или, по крайней мере, тетя…

Но… такая уж она, Лидка. Пятнадцать лет ублажает толпу старичья в одном из дедских садиков на Брайтоне: пишет для них пьесы, репетирует, приглашает на праздники доступных по цене артистов-журналистов… Но давно уже расширила границы своей культурной деятельности до горизонтов необозримых. Вот, ради бога, волнует ее копыто Гени Уманской – Гени, омытой семью водами советского уголовного кодекса.