В первые мгновения у меня мелькнуло, что сон мой все длится, просто перешел на следующую стадию, мол, ага, вот уже кто-то там из ответственных инстанций на небесах прислал недостающую комплектацию для стаи моих ангелов… Потом поняла: нет, не сплю, и тогда решила, что спятила наконец от всей своей распрекрасной жизни.

В этот момент открылась дверь мужской душевой, и оттуда потянулись инвалидные коляски. В каждой сидел парень – молодой еще, крепкий, великолепные грудные мышцы, могучие плечи, да и лица все такие симпатичные… Один поворачивается к другому: «…Ну я ей и выдал: Кэти, говорю, какая дура станет прятать свое главное достоинство? Другие еще приплатят за такие сиськи!»

И все стало на свои места: это инвалидов армии привезли из их клуба на процедуры, понимаешь? Поплавать, массаж, то, се… Имеют полное право, и здесь с этим полный порядок…

* * *Ну, полагаю, ты про меня уже много чего поняла: если в какой-то период жизни поблизости не оказывалось очередного калеки, мне словно чего-то и не хватало. Я приостанавливалась, осматривалась, мысленно обшаривала пространство: что там делается с людьми вокруг меня, все ли целы…

5…Вообще-то, я и сама в юности имела все возможности сломать себе шею. И всякое бывало, уверяю тебя. Когда теть-Таня просекла, куда я исчезаю по выходным, она организовала дома добротный, жирный-наваристый скандал.

– Яков! – кричала она отцу. – Шо ты смотришь спокойно, как она камнем падает с неба?! Ты уже летал, ты уже имеешь жизнь одной рукой! Тебе мало было потерять незабвенную Розу, тебе неймется ухаживать за двумя могилами?!

Да, мама: незабвенная Роза…

У нее и на памятнике выбито: «Незабвенная Роза…» – отец настоял, ему никогда не были чужды перлы высокого стиля, а мне только тринадцать исполнилось, и го́лоса в деле редактуры эпитафий я еще не имела, да и не до того мне было. Зато сейчас, время от времени думая о них или посылая «полезному человечку» деньги на уход за их могилами, я в полной мере наслаждаюсь памятью, вернее, духом моей нелепой, забавной и трагической – одним словом, незабвенной семьи.

Смешно, что буквально до последнего времени я скрывала от всех телесную многогрудость моего детства. Сейчас все вспоминаю куда спокойнее: да, вот такой домашний декамерон сопровождал мое взросление; да, и такое случалось в буднях советских строек…

Ну, произнесу уже, не боясь тебя шокировать: дело в том, что мой отец Яков Ефимович Резвин на очередном вираже непростой своей и тоже воздушной жизни оказался двоеженцем.

Нет, это я как-то походя, легкомысленно, с издевкой; опять же, внутренне съежась.