Конечно же: вязаную шапку и длинный шарф, и перчатки – темно-синие, под его, как оказалось, весьма недурственные серые глаза. Там же она прикупит ему сумку или рюкзак, носки, трусы и плавки. А под занавес – в обувной отдел: вьетнамки, ботинки и мягкие туфли типа мокасин какой-нибудь хорошей фирмы, вроде Cesare Paciotti или Cole Haan…

Вот, пожалуй, и все на первый раз – для высокого, хорошо сложенного мужчины в прекрасном возрасте за сорок.

Так что на скромном вечере, который мы устроили в память Генри, – пришло довольно много университетских коллег и друзей покойного мальчика, и я наготовила уйму вкуснотищи, а Клара, такая молодчина, мне помогала, – ты бы видела, как чертовски здорово выглядел мой клиент: выбритый до блеска, модно и коротко подстриженный моим парикмахером Любой, в красивом темно-синем пуловере и голубых джинсах, подчеркивающих длинные ноги… Я время от времени посматривала на него прямо-таки с рабочей гордостью! Все же, как говорила теть-Таня, «высокий рост мужику никогда не лишний».

* * *…Ну, а сейчас необходимо как-то оторвать его от себя; пусть с воплями, пусть со слезами его, с раздраем, но… это надо сделать. Ты спросишь – почему?

Во-первых, как говорила все та же теть-Таня, «он мне нужен, как хрен на ужин»; во‑вторых, сейчас, приведенный в порядок, он вполне может заинтересовать собой какую-нибудь милую молодую женщину. В-третьих…

В-третьих, думаю, надо бы сдержать слово и покатать их всех на воздушном шаре. А что: снять мини-вэн, собрать своих калек, всех потерянных и обретенных, бывших и настоящих баб и повезти их в Адирондак. А там Серега Боярин даст полетать.

Представляю их в корзине: Мэри-Джонатана, Геню-рецидивистку… Разыскать бы еще мою монашку, девочку-синеглазку – я б и ее уговорила наведаться за облака, убедиться, что там и без бога все толково устроено.

А еще я прихватила бы ту негритянку, красавицу с властным голосом и навороченным айфоном, искалеченную и обездоленную бесчеловечным миром.

Посажу их в корзину, прокачу по небесам, а потом… Потом, может, и улечу одна под «Бабьим ветром» без возврата, не дожидаясь третьей старости – дурацкая привычка к счастью!

А ты непременно допиши эту повесть.

Ты напиши эту повесть, и пусть она будет ниже пояса и выше облаков – повесть о потерянных людях, которым нет места на земле. Напиши о грусти этой жизни, о неприкаянности человеческого тела, о его хрупком костяке, зябнущей бледной коже, редеющем волосяном покрове…

Напиши о пугающем бездорожье небес и тоске по Богу, который сотворил свое дитя, да и бросил его, разочарованный и равнодушный. И это брошенное дитя – как пятнадцатилетняя девочка, пустившаяся во все тяжкие, в бега, в хищный свет фар попутных автомобилей на ночных шоссе.