Вот тебе картинка конца семидесятых: старый еврей при медицинских весах сидит у входа в базар. Взвеситься копеек пять стоило. Мимо проходит компания белобрысых подростков лет по пятнадцать.

– Ребята, берегите здоровье, проверайте вэс! – каркает старик.

– С дрэком[1] или без? – задиристо спрашивает один из пацанов.

– Можно с дрэком, – спокойно парирует тот."

"Владимирский рынок на Красноармейской (ныне Большая Васильковская) был прибежищем среднего класса. Очень популярный базар – не музей, не святилище, как Бессарабка. Почти весь под открытым небом – правда, было это лет 30 назад, сейчас, возможно, и принакрыли. Достойный серьезный базар – и пройтись, и развлечься, и поторговаться, и цену спустить, и купить, наконец, все, что нужно.

Папа, например, любил Сенной рынок – был он на Сенной площади, недалеко от Евбаза. Его еще называли Колхозным: крытый, с множеством мелких лавочек. Когда Евбаз – Еврейский базар – снесли и переименовали (стыдно сказать, в площадь Победы), вся эта мелочь-розница переползла на Сенной. А уж вокруг него растеклись-расплодились блошиные рынки, где можно было купить-продать и бога, и черта лысого, и маму родную, и старые шлепанцы, и бессмертную душу. Папа вечно приносил оттуда, по его понятиям, «антиквариат» – какое-нибудь барахло, мимо которого пройти «сердце не позволило». Сенной базар был дешевле остальных, и когда в начале 2000-х его снесли (уже не при мне), многие киевляне оплакали его, как дорогого покойника.

Базарчик на Подоле я уже описывала, хотя он того и не стоит.

Впрочем, и от него мне осталась память; страшноватая память. Меня там однажды перехватила и закрутила цыганка. Обычная базарная цыганка – толстенькая, с круглыми боками, вокруг которых наворочены были юбки в десять слоев. Вся закутана в какие-то бахромчатые шматы, как погорелица, замотанная в даренные кем-то старые драные шали; и несло от нее, между прочим, тоже чем-то горелым, может, затоптанным костром.

Я никогда не разделяла романтических бредней по поводу всей этой публики. Равнодушна к цыганскому надрыву, не боюсь их проклятий, не верю их ворожбе. Но эта схватила меня за локоть так цепко, а физиономия ее была такая странная – тревожная и не прохиндейская, – точно узнала она что-то про меня и хочет предупредить об опасности.

– Все летаешь, летаешь! – крикнула она. – А скоро за большую воду улетишь!

Я остановилась, понятно. У меня внутри все оборвалось, хотя вроде ничего такого трагического она не произнесла.

Я сказала:

– Не, у меня пять рублей на весь базар.

А она:

– Да и не надо твоих рублей, я тебе за волосы твои погадаю.

– За волосы?! – испугалась я, инстинктивно хватаясь за голову.