Юрий Михайлович хмурится, тяжело кивает, задумчиво поглядывая в окно:

— Понятно теперь.

Из окна доносится глухой стук. Похоже, Маша выбрала тренировку на свежем воздухе. Через пару минут раздаётся короткий выкрик — кто-то из гвардейцев слишком самоуверенно вышел на спарринг и нарвался под горячую руку княжны. Ну, бывает. Теперь, скорее всего, валяется в снегу и пересчитывает звёзды.

Юрий слушает звуки схватки, глубоко вздыхает, сцепляет пальцы в замок:

— Ладно… Поговорю с Данилой, как вернётся из медового месяца. Конечно, и правда пора Маше под венец. А то тренировочные мечи у нас заканчиваются.

* * *В Шакхарии темнеет стремительно, всё же рядом горы. Мы решили ночевать в королевской крепости, ждём Гона. Настя хлопочет в ванной, плескает водой и что-то напевает себе под нос. Светка укатила в гости к Айре и теперь, подозреваю, сидит с ней в обнимку. Подружки. Кто бы мог подумать.

А я выхожу на балкон. Опираюсь на перила и долго смотрю в сторону чёрных гор на горизонте. Самое время навести порядок в голове. Медитирую, проваливаюсь внутрь себя.

И вот уже стою в Бастионе. В ментальной крепости Легиона.

Первое, что бросается в глаза — слишком шумно. Но шум рабочий. Гул стоит ритмичный. Во дворе кипит жизнь: легионеры с каким-то безумным азартом гоняют спарринги, рубятся на мечах, стреляют по мишеням. Потеют, матерятся, валяются в пыли, сразу подскакивают и снова в драку. Такого задора я от них давно не видел. Словно пар спускают, но так, чтобы до последнего удара.

Но странно не это. Странно то, что по крепости снуют НПС-девушки. Шустрые такие, деловые. То веники волокут, то тряпки какие-то, одна и вовсе с вёдрами и коромыслом носится. Подметают. Подметают, Карл! Зачем убираться в ментальной крепости, где нет ни пыли, ни грязи? Видимо, Савельичу сложно отказаться от старого образа жизни. Хотя ладно, привычка дело такое, тут скорее другое любопытно: им раньше легионеры проходу не давали, хватали, мяли, подолы задирали, а сейчас только расступаются, дают дорогу. И многие из НПС таскают с собой… сковородки. Настоящие, чугунные, тяжёлые. Для чего, спрашивается?

Тут из бокового прохода появляется Егор-кровник. Подходит, косится на девчонок с кастрюлями, морщится.

— Шеф, — говорит жалобно. — Этот экзекутор нас замучил. Ты зачем его сюда приволок?

Я криво усмехаюсь:

— Савельича? Ну а что не так?

— Теперь мы с девчонками миловаться можем только по расписанию! — ворчит Егор, качая головой. — Не когда захотелось, как раньше, а строго по графику, в конце «рабочего дня», как он это называет. И только в своих комнатах, представляешь? В коридорах, говорит, дисциплину нарушаете.

Я поднимаю брови, оглядывая двор, где легионеры с утроенным рвением отрабатывают удары.

— Вот как… Значит, в коридорах больше не похулиганить.