– Рюкзак в химчистке, потому что в прошлую пятницу Надежда уронила его в ведро с жидкостью для мытья пола.

– То есть код доступа к четырнадцати миллионам долларов крутится в барабане химчистки? – воскликнул Тихомиров.

– Нет, моя домработница проверила отделения перед тем, как сдать рюкзак в чистку, обнаружила карточку и переложила ее в карман своего пуховика. Михаил Евгеньевич, она здесь, в больнице, в камере хранения. Туда при поступлении вчера унесли Надин пуховик.

Трехэтажный мат повис в воздухе. Грязно, отчаянно ругался все потерявший Белов.

– Что ж, пойдем изымать, – сказал Зимин, не обращая на страдания задержанного ни малейшего внимания. – Ребята, этого в машину уводите и возвращайтесь. Понятых на месте найдем. Оставим вас, Владимир Николаевич, и вас, Владислава Игоревна, в покое.

– Я могу быть понятым, – вызвался Тихомиров.

– Вам нельзя, Олег Павлович. Вы вместе с Константином Корниловым и Еленой Валуевой – наследник Нежинской, которому, после всех необходимых следственных действий, эта карточка и будет вручена.

– Что значит наследник? Ираида Сергеевна ведь не успела нам ничего отдать.

– Но, как выяснилось, успела в Москве написать завещание, которое хранится у ее нотариуса, а в нем подробно описан открытый на ее имя счет в Швейцарском национальном банке, вся сумма с которого в равных долях распределяется между вами, дочерью Сурикова и Корниловым. Собственноручно она собиралась отдать вам только карточку, которая без завещания, кстати, попросту недействительна. Так что все ваши усилия все равно были напрасны, малоуважаемый Павел Сергеевич.

Белов задрал голову и завыл. В этом было что-то настолько жуткое, что Влада двумя руками закрыла уши. Радецкий прижал ее к себе, успокаивая, защищая и, как вдруг поняла Влада, навсегда принимая на себя за нее ответственность. Она уткнулась ему в грудь и затихла.

* * *Зарево заливало небо. Оно было необычайно ярким: огненные зигзаги то и дело пронизывали ночную темноту, вспарывая грозовое небо. Ну да, это и была первая в этом году гроза, пришедшаяся на середину апреля. Восход – Радецкий скосил глаза на стоявшие на тумбочке электронные часы, которые показывали половину четвертого утра, – через полтора часа. И зарево не означает ничего тревожного.

Он проснулся от всполохов молний, потому что терпеть не мог штор и никогда их не закрывал. Он вообще не выносил никаких ограничений своей свободы, будь то введенные запреты, какие-то нелепые женские требования, задраенные люки, закрытые двери или задернутые шторы. И, несмотря на любые посягательства, всю жизнь оставался ничей. До последнего времени.