Но чтоб вот так, мясным страшилищем с двумя ножами в руках… Не надо. Скажут зрители, переборщил режиссер. Ну его на фиг с такими тошнотворными подробностями…

Отряд стрелков остановился как по команде, вскинул свое оружие… Синхронный хлопок – и еще несколько тел покатились по асфальту, скользя лапами по собственной крови и путаясь в петлях своих и чужих кишок.

Но бросаться на такое изобилие жратвы остальные крысособаки не стали, а, прервав трапезу, рванули по направлению к развалинам. Точь-в-точь как дисциплинированные «духи»-новобранцы из столовой по команде «закончить прием пищи, выходи строиться»…"

"Я усмехнулся своим мыслям и сунул «Бритву» в ножны.

Хотел «Легион» чем-то вытереть, но понял, что нечем. Все заляпано «пьянящим вином войны», как выразился какой-то поэт. Поэтому я плюнул и отправил «Легион» в ножны без протирки. Выживу – ототру, прежде чем вернуть Иону, А сдохну – сам ототрет, он парень правильный и не допустит, чтоб личное оружие кровищей воняло.

Кстати, насчет «пьянящего вина» поэт не ошибся. «Вело» меня так, будто литра три крепленого влил в себя без закуси.

Может, еще потому, что отпустило нервное напряжение. Дошел. Люди. Идут ко мне. Значит, не бросят. Или донесут до заставы, потому что сам я не дойду, Или добьют…

Но это уже неважно… Совсем неважно… Потому что сейчас мое тело то ли падает на асфальт, то ли летит к закатному небу, на котором гигантскими черными трафаретами отпечатались шесть фигур. Огромных, нереально огромных то ли ангелов, то ли демонов, уверенно шагающих по границе между разбитым асфальтом и небом, обильно политым алой кровью давно прошедшей войны…

* * *Те, кому доводилось мотать срок, знают, что такое «камерный духан».

Вонь, впитывавшаяся в стены десятилетиями. Смрад разлагающегося пота, замешанный на спрессованном воздухе, многократно прогнанном через свои и чужие легкие вместе с дымом дешевых сигарет. Подышишь таким коктейльчиком с непривычки минут десять и понимаешь, что сейчас элементарно сдохнешь от удушья. А деваться некуда. Камера одна, а народу в ней человек пятьдесят. И ничего, живут, разговаривают, смеются даже иногда.

Человек как таракан, ко всему привыкает. Даже к генномодифицированным продуктам, от которых тараканы передохли в двадцать первом веке.

И к «камерному духану» привыкает, хотя по первости уверен, что с минуты на минуту отдаст концы. Когда же на свободу выходит, никогда и ни с чем тот запах не спутает. Сядет рядом в автобусе мужик, вроде прилично одетый. А потянешь носом и понимаешь – человек недавно «откинулся». Долго ему еще забивать намертво впитавшиеся в тело камерные ароматы дорогими одеколонами, выпаривать их в саунах и смывать соленой курортной водой.