– Это что же такого?

– Чуть больше, чем мадемуазель Агата. Она заметила в отражении всего лишь, как Алабьев поднимает деньги с пола.

– И за это топить? – не унимался начальник сыска.

– Для всех Алабьев был в отъезде, его не могло быть в доме. И потом: зачем отец берет деньги от сына? Как это возможно? Кирилл Макарович точно не знал, что именно видела Агата. Достаточно того, что нависла угроза разоблачения. Он начал охоту: попытался ударить ее сзади поленом, на ледяной горке неудачно воткнул иглу в воротник и толкнул. Ну а с чучелом Масленицы немного перестарался: ему хотелось, чтобы Агата исчезла навсегда. Чтобы не выплачивать мне страховую премию…

– Ну хитрец, – тут Михаил Аркадьевич заметил, что француза разморило, и показал: пусть себе отдыхает. – А что же Лазарев?

– Лазарев опоздал на вечер. Столкнулся с Михаилом Ивановичем в шубе Макара Ивановича на пороге дома и понял, какую аферу случайно раскрыл. За молчание потребовал руку и приданое Валерии. Он ведь знал, что Ферапонтова не сама упала с лестницы, а убита…

– Это как же?

– Утром Лазарев спросил дворника: дескать, погибла старуха? Хотя тело ее уже убрали и мать Лазарева ничего не знала об этом. Страховой агент Лазарев не понимал, на какой риск пошел. За что упал с Горбатого моста…

– Служащего тукнул… И любимую сестру не пожалел…

– У Кирилла Макаровича не осталось выбора: он защищал жену. И свое будущее: если бы план Валерии удался, ему с Лидией Павловной деваться было бы некуда: в России мачеху с пасынком никогда не обвенчают, во Франции ждет гильотина. Тупик.

– Ладно, он шустрый, а ты-то как уразумился? Или Лидия эта Пална не могла разве булавками тыкать?

– Не могла: у нее длинные ухоженные ноги. Булавку не удержать.

– Тогда почему?

Пушкин положил на стол курительную трубку.

– Вот поэтому…

Эфенбах не понял, что такого в трубке.

– Кирилл Макарович носил трубку в нагрудном кармане. Как заядлый курильщик, – сказал Пушкин. – Но никогда не курил. И от него не пахло табаком. Ни в конторе, ни дома. Зачем человеку трубка, если ее не курить?

– Зачем, раздражайший мой?"

"Из лацкана пиджака Пушкин вынул длинную булавку и воткнул головкой в отверстие для дыма трубки. Булавка сидела прочно. Теперь он сжимал в руке смертельно опасное оружие. Почти незаметное.

– Энтомологических булавок в доме сколько угодно, безобидная трубка не вызывает подозрений, а в результате…

Коротким ударом Пушкин всадил булавку в стол. В твердое дерево игла вошла до половины. А трубка легко отпустила голову.

Впечатление было сильным. Михаил Аркадьевич уважительно покачал головой:

– С одной трубки все вытянул?

– Не из трубки, а из логики, – сказал Пушкин, пряча важную улику. – Кому могла открыть Ферапонтова ночью? Только тому, кто может принести ей деньги.