Каким-то образом он сумел даже ненадолго проникнуть в ее сознание и заставить ее произнести «Торопыгус угрелус», когда она собиралась произнести более безопасное Тикалус плетутс."

"«Заклинания-то учи, но сама летать не вздумай! Слышишь? Ни за что не вздумай! Кое-кто обрадуется, если ты разобьешься», – отчетливо вспомнила она слова Баб-Ягуна. Он же предупреждал ее, так почему она не послушалась!

После того, что случилось, у Тани не осталось никакого желания продолжать полет. Каждую минуту, обнаружив, что она ухитрилась остаться в живых, черная тень могла вновь вернуться и довершить начатое.

Прикинув, в какой стороне остался дом дяди Германа и тети Нинели, она развернула контрабас и, внимательно вглядываясь в тучи, не появится ли из них грозное темное пятно, полетела обратно. Рука пульсировала непрерывной болью, сменявшейся временами полным онемением.

Уже перед самым приземлением Таню ожидал еще один сюрприз. Она вдруг вспомнила, что так и не выучила тормозящих заклинаний. То есть взлететь-то она взлетела, а вот как теперь сесть – неизвестно. Похоже, что заклинание «Торопыгус угорелус» было слишком стремительным, чтобы контрабас остановился сам.

Более вероятно, что она попросту расплющилась бы об асфальт или на сумасшедшей скорости поприветствовала бы стену дома.

Примериваясь, как бы ей исхитриться приземлиться поудачнее, она два раза облетела квартал. Заасфальтированные дворики плохо подходили для посадки, равно как и опутанный электрическими проводами маленький парк. Перспектива повиснуть на высоковольтной линии привлекала ее даже меньше возможности разбиться вдребезги.

«Похоже, мне все-таки суждено сегодня стать лепешкой или на худой конец обуглиться! А у Пипы будет отличный повод прогулять школу, отправившись на мои похороны.

Она и Ленку Мумрикову с собой захватит. Будут обе лопать чипсы и бросать мне в могилу фантики от конфет», – сумрачно подумала Таня.

Не желая доставлять Пипе такое удовольствие, она решила изо всей силы бороться за жизнь и внезапно вспомнила про подстраховочное заклинание, которым она пока не пользовалась.

Выбрав момент, когда можно было безопасно разжать руку с перстнем, Таня выпустила зеленую искру и воскликнула:

– Ойойойс шмякис брякис!

Контрабас бестолково зарыскал в воздухе, а еще через секунду неведомая сила решительно сдернула ее с него.

Засвистел ветер. Замелькали окна многоэтажного дома, сиявшие раздробленным закатным солнцем. Асфальт Рублевского шоссе неумолимо надвинулся на девочку.

– А-а-а! – закричала Таня, роняя бесполезный уже смычок и закрывая лицо руками. Перед ее внутренним взором уже маячила язвительная физиономия Пипы, которая, незаметно показывая язык цвета ливерной колбасы, кладет на ее гроб две гвоздики.