И как, при этом, твердо врала Морозову, ни капли не меняясь в лице.

Несмотря на то, что она девочка, она умеет держать себя в ежовых рукавицах. Даже сейчас, когда так глубоко дышит, при этом все равно улыбается. Как будто проще простого вот так балансировать и вертеться на одной ноге. Как будто это одно сплошное удовольствие, а не кропотливый многочасовый труд.

Нежная, неуловимая балеринка, ради которой целый зал в один момент взрывается овациями. И я понимаю, что тоже стою вместе с ними. И тоже хлопаю. А моя соседка больше не хмурится, глядя на меня, а обменивается со мной восхищенным взглядом.

И не могу остановиться. Даже когда она убегает за кулисы, я почему-то хлопаю так сильно, словно знаю, она обязательно услышит. Узнает. И появится снова.

Она действительно выбегает, склоняется так низко и замирает, как статуя. А потом поднимает голову и улыбается. Не мне. Барашку.

Я бы все отдал, чтобы она вот так улыбалась мне.

Занавес отрезает балеринку от меня, а в зале снова вспыхивает свет. Люди поднимаются со своих мест, и я тоже не могу усидеть на месте. Нахожу в коридорах того ряженного и протягиваю деньги за программку. Говорят, искусство бесценно. Согласиться с этим сложно, когда в кармане всего пять сотен, но я должен узнать, кто все эти люди и кого играет Барашек.

У Барашка оказывается главная роль принца, который влюбляется в заколдованную принцессу. Но потом, как последний мудак, выбирает не ее, а принцесса едва не погибает. Ну понятно, почему Барашка выбрали, роль как раз по нему. Самовлюбленный мудак, который наверняка в свой гульфик перед выступлениями подкладывает дополнительный поролон.

— Кхм… Вот так встреча.

Чуть не роняю программку. Передо мной стоит призрак моей прошлой жизни. Сам Маяк в расшитой серебряными нитями белой кипе, в костюме тройке с шелковой жилеткой и даже серебряной цепочкой на груди, тянущейся от одного кармана к другому. Держит под руку бледную женщину в платке, длинной юбке ниже колен и бесформенном пиджаке бордового цвета.

Маяк улыбается с прищуром, явно пытаясь вспомнить, как же меня звали по-настоящему, чтобы не пользоваться кличкой. Мне легче, я его настоящего имени никогда и не знал.

— Мама, идите в зал. Уже третий звонок. Только что отзвенел!

Это может быть и свекровь Маяка, а может и мать, понять сложно. В любом случае женщина без возражений повинуется, хотя еще даже второго звонка не было.

— Так-так... Костя, верно? Удивлен такой встрече. На путь исправления, что ли, встал?

Все-таки вспомнил имя, а все остальное пропускаю мимо ушей."

"— А мне к тебе как обращаться? — уточняю.

— А никак, Костик, — тут же отрезает Маяк, становясь самим собой. Каким я и помнил его возле грязных тачек по колено в болотной жиже.