Ты хоть понимаешь, что ты предаешь меня? Ты предаешь меня! Я пошел на то, чтобы разделить тебя с сыном, чтобы не расставаться с тобой, я много на что пошел, чтобы сделать его богатым, чтобы ты ни в чем не нуждалась, чтобы у тебя все было, и я рассчитывал на твою поддержку, на твое понимание, а ты? Ты что делаешь? Пытаешься подсунуть мне Гришиного ребенка? Или еще чьего-то?

– Слава! Опомнись! Что ты говоришь?

– А что я говорю? Ты – такая же, как я, мы одной крови, и это значит, что если ты готова спать с двумя мужиками одновременно, то почему бы и не с четырьмя? С пятью? Откуда я знаю, чей это ребенок на самом деле? Может, и не Гришкин, но и не мой.

Вспомни, с какой легкостью ты тогда, в Германии, бросила своего дружка и улеглась в мою постель. Что с тех пор изменилось? Ты осталась такой же, и значит, вполне можешь сделать это еще раз.

– Но я же любила тебя! Я люблю тебя, Слава…

– Перестань. О какой любви ты говоришь? Мы были знакомы несколько часов. Просто у меня было больше денег и я пил меньше пива, чем твой любовничек. Со мной было легче и приятнее, вот и вся твоя любовь.

Олеся почувствовала, что у нее слабеют ноги, и она оперлась о дверной косяк, чтобы не упасть.

Она получила то, что заслужила. Ей хотелось быть такой, какой Ситников хотел ее видеть, она стремилась соответствовать его представлениям о женщине, с которой ему будет хорошо, и она ломала себя, сдерживала, притворялась, стискивала зубы и соответствовала. Только бы не разочаровать его, не потерять, быть с ним. И вот результат. Он верит в нее, придуманную, и не верит в настоящую, в ту, которая хочет родить ему ребенка. И никогда не поверит. Она не такая же, как он, и они не одной крови, но как только он это поймет, он бросит ее. Настоящая Олеся ему не нужна, она ему не интересна и неудобна. Но она так хочет этого ребенка… Господи, как она его хочет, как она любит его, крохотного, пока еще невесомого! Но Слава не разрешает его рожать. И она не посмеет ослушаться, потому что он подчинил ее себе полностью и бесповоротно. У нее осталось ничего своего, ни души, ни ума, ни характера, он все сломал и переделал под себя, и у нее нет сил перечить ему, настаивать на своем, чего-то добиваться. Он ее поработил. Вот оно, это слово, единственное правильное. Поработил. Она даже не заметила, как это произошло, ей все казалось, что она добровольно и сознательно что-то делает и говорит, потому что хочет доставить ему удовольствие, но это ее собственный выбор, ее собственное решение. И только сейчас, осознав невозможность ослушаться, Олеся поняла, что давно уже ничего не решает и не выбирает. Она просто послушно выполняет его волю. И свое материнство, такое радостное, такое желанное, ей не отстоять и не защитить.

Почему-то одновременно в голову пришли две мысли.