И не было, действительно не было никакой заметной фигуры, которую нужно было бы спасать от суда при помощи первого попавшегося «обвиняемого». Шляхтина давала показания, и ей искренне поверили. А дело выглядело демонстративно гладким, потому что нужно было побыстрее его закончить, чтобы отчитаться перед ЦК, и следствие просто закрывало глаза на мелочи и ерундовые, на их взгляд, несоответствия. Да бог с ними, с мелочами, какая разница, когда обвиняемый есть, и свидетель есть. А что не признается Личко, так это обычное дело. Он же псих, кому нужны ему признания, им грош цена в базарный день.

Мелочи подчистим, вылезающие концы подрежем, где надо – подотрем, где надо – подмажем, и будет полный парад.

А дальше встал тот вопрос, который я задавал себе уже неоднократно. Что делать с настоящим убийцей, чтобы он больше ничего не совершил и чтобы не стало очевидным, что посадили не того?

Ответ давным-давно придумал Георгий Степанович. Нужно, чтобы он умер. Только одно дело автору убить героя, и совсем другое – убить человека в жизни. Автор волен делать все, что захочет, он может наслать на героя болезнь страшную и неизлечимую, заставить ядовитую змею его укусить, толкнуть под колеса автомобиля, и ничего автору за это не будет.

А в жизни? Неужели Лене Шляхтиной так повезло, что ее несчастный сумасшедший брат сам покончил с собой? И ей не нужно было больше мучиться мыслью о том, что невинный человек осужден, а жизнь какого-нибудь ребенка все еще под угрозой. И не одного ребенка, а неизвестно скольких.

А может, она и не мучилась? Засадила Личко за решетку и спала спокойно? Судя по тому, что я успел о ней узнать, угрызения совести – это не ее репертуар.

Она была циничной, жесткой, жестокой и холодной. Один только факт, что она наблюдала за тем, как брат высматривает детей, уводит их и убивает, и ничего не делала, говорит о многом. Она была безжалостна и абсолютно безнравственна. Тогда почему она не сдала брата милиции сразу же, как только узнала о нем страшную правду? Да потому, что ей нужно было дописать свою книгу, которая «произведет эффект разорвавшейся бомбы». Ей не хватало материала, ей не хватало опыта, который она могла бы описать. Брат убивал и насиловал детей, а она ставила живой эксперимент и с любопытством ученого наблюдала за его ходом.

Наверное, потом она захотела бы написать о переживания человека, давшего ложные показания и упрятавшего в тюрьму невиновного. Тоже интересный человеческий материал получился бы. Народ будет зачитываться книгой, где с такой силой и правдивостью описан страшный нравственный опыт.

А может быть, ей захотелось проверить, что она будет чувствовать, если доведет родного брата до самоубийства? И это послужит хорошим материалом для очередной книги.