А вот Настасья, дочь кожевенника, та бы ему, ох, как подошла – статна и румяна, бедром широка, здорова, а уж богата-то как! Папка ейный первый в округе кожевенник, все к нему едут за товаром. Хорошо бы жил Пахом с такой женой, как у Христа за пазухой. А после можно и Гликерью за Макара взамуж отдать. Пора уж.

– Ну ладно, сначала разберёмся с этой Устей, а там и дальше порешим, как быть, – думала поганая баба, взбираясь на крыльцо, – А вот в бане мне быть сейчас незачем, ещё чего доброго скажут, что я эту дуру уморила, пущай сами там с повитухой разбираются.

И довольно рассмеявшись, она захлопнула дверь в избу, и крикнула в комнаты:

– Гликерья! Ставь-ка самовар, чаю попьём!

***

– Дочка, что это у тебя на животе? – бабка Фиса потянула за красный шерстяной поясок, туго обвитый вокруг Устиного живота.

– Бабушка, не трожь, – простонала Устя, еле выдавив из себя слова, – Это так надо.

– Ладно-ладно, девка, ты не беспокойсь только, надоть так надоть, пущай будет, ты давай старайся, время-то идёт, робёночку тоже там тяжело.

– Да стараюсь я, бабушка, стараюсь!…

Повитуха обтёрла лоб девушки, покрытый испариной, мягкой, смоченной в воде, ветошкой и погладила её по волосам.

– Ох, ты ж милая моя, – подумала она про себя, – Как же ж нужна рядом родная душа в такое время – а тут ни мамки, ни бабки, ни сестры нет. Свекруха и та змеища, сбёгла прочь. Да и лучше тактоть, нечего ентой ведьме тут сновать, без её управимся.

– Давай-ка, Устюшка, старайся!

– Да стараюсь я, бабушка, стараюсь…

– Бабушка?

– Ась?

– Где же Софьюшка моя может быть?

– Ох, девка, не о том ты сейчас думашь.

– Скажи, бабушка.

– Откудоть ж мне знать, милая? Да найдётся она, не переживай, можа в лесу заплутала."

"– Зачем ей в лес идти одной? Ведь она же незрячая, – Устя металась по полку, то кусая свою косу, то сжимая до побелевших костяшек простыню между пальцами.

– Да вдруг вздумалось?

– Не пошла бы она одна. Нечисто тут что-то, бабушка, чует моё сердце. Где ж искать-то её?

– Ты своё дело делай, а о том не думай! Ведь муж твой и все деревенские её ищут уже с утра, глядишь, и найдут скоро, вот как раз, как родишь ты.

Но слова бабки Фисы не успокоили Устю, неясное чувство тревоги и догадок мучило её сердце, и без того израненное за тот год, что жила она в чужом дому на унижениях да притычках.

К вечеру, когда уже опустилось за лес солнце и повеяло прохладой, во двор вошёл Пахом.

– Ну что, сынок, – выскочила навстречу ему на крыльцо мать, – Нашли её?

– Нет, матушка, не нашли, – отвернулся он, – Да, небось, сгинула уж где-нибудь в болоте, забрела в топи да утопла там.