Никто не приходил и не делился деталями, я просто почувствовала это.

Даже будучи в темнице, я оставалась его лаэль, первой женой, истинной, связь с которой никогда не исчезает.

Это связью он меня и наказывал, посчитав, что заточение в камере и лишение крыльев недостаточное наказание за то, что я совершила.

Я все чувствовала. Каждый раз, когда оставался с другой демоницей наедине, я задыхалась от ревности, от боли, от собственного бессилия. Варрах это знал, намеренно добивая, ломая. В своей жестокости он не знал границ.

И когда я уже сбилась со счета, считая острые уколы в сердце, за мной пришли.

Я сидела в углу камеры, когда донеслись знакомые шаги охранника. Что-то рано для еды. Меня кормили всегда в одно и тоже время, и внутренние часы давно подстроились к ритму, навязанному тюремщиками.

Он остановился перед камерой, послышался звон связки ключей, а потом раздался скрежет отпираемого замка.

Я зажмурилась от света, ударившего в глаза и, прикрывая глаза ладонью, медленно поднялась на ноги.

Охранник был здоровенным, как горный орк. Кожаная безрукавка едва прикрывала бронзовую грудь, могучие мышцы перекатывались под лоснящейся кожей, в руке - тяжелая цепь с кованным ошейником. Он был чертовски силен. А я…я уже неизвестно сколько времени пила сок белого дерева Мойри. Мои силы спали, так глубоко, что не достучишься, не пробьешься. Казалось, их больше нет.

Поэтому я не стала и пытаться сражаться с тюремщиком, преграждающим путь к свободе. Покорно стояла, когда шагнул ко мне, намереваясь посадить на цепь. Только один раз дернулась — защелкивая ошейник, прихватил кожу. Больно.

Я смолчала, не желая провоцировать его, потому что знала – не просто так цепь надели – поведут наверх. За возможность хоть ненадолго выбраться из своей тюрьмы я была готова отдать многое. Даже притвориться покорной, сломленной, сдавшейся. Пусть наслаждаются, смотрят. Мне плевать. Главное увидеть солнце.

Подъем по бесконечной лестнице был мучением. Сильный выносливый демон уверенно шагал наверх, и стоило мне отстать, задержаться, резко дергал цепи, сбивая с ног. Колени уже были сбиты в кровь, ладони содраны. Я украдкой вытирала их об остатки подола.

Тюремной одежды мне никто не потрудился выдать. Как была в лохмотьях, так и осталась.

Чем выше мы поднимались, тем светлее и свежей становились в туннеле. Жадно принюхиваясь, я уловила запах прелой листвы и свежесть осеннего дождя.

Заточили меня в темницу весной…

Уже прошло несколько месяцев, а там, внизу казалось, что меньше.

Покинув тюремный подвал, мы оказались в ритуальном зале с пентаграммой на полу. В том самом, где когда-то меня приговорил мой собственный муж. Быстрый взгляд в сторону, и сердце зашлось бешеным галопом — на полу, возле дверей, остались черные контуры моих крыльев.