Это наше любимое место: интимный полумрак, треск дров с легким дымком, белые ночи, нежные, но с легкой перчинкой прохлады.

– Хорошо здесь, – произнесла Катя, поднимаясь по ступенькам. Я уже ждал. В шелковом длинном платье жемчужного цвета с тонкой узорчатой шалью на плечах, волосы густой волной прекрасное лицо обрамляли, глаза сверкали, губы подрагивали в робкой улыбке. Разве можно стать еще красивее? Кате удивительным образом это удавалось!

– С днем рождения, любимая, – я открыл бархатный футляр – надеюсь, примет.

– Очень красивое, – осторожно произнесла, пальчиками пробежавшись по ярким рубинам в обрамлении сверкающих бриллиантов.

Дядя Женя постарался: получилось под стать имениннице – невероятно! Колье в форме солнца, лучи которого венчали каплевидные, ярко-красные, удивительной чистоты рубины.

– Позволишь? – спросил, взвесив украшение в руке. Катя подняла густую копну волос, а я, сдерживая желание поцеловать ангельские крылья на тонкой шее, застегнул ожерелье. – Загадывай желание, – и зажег свечу. Катя несколько секунд стояла, опустив ресницы, затем задула. – Ой! – тихо ахнула. – Пинается.

У меня защемило в груди.

В этом столько нежности, близости, сокровенности, такой естественной потребности быть рядом – касаться, поддерживать, боготворить, – только вот мы с Мальвиной не проводили это волшебное время вместе.

– Можно? – тихо шепнул, дотронувшись до руки на животе. Катя едва заметно кивнула.

Я осторожно приложил ладонь к гладкому шелку, медленно обвел по кругу прилично округлившийся животик. Не сразу ощутил движение, пока Мальвина не накрыла мою руку, прижимая к тому самому месту.

– Чувствую, ночью мне спать больше не придется, – пошутила она.

 – Сначала тошнота, теперь активничает после полуночи.

Если бы я был рядом, то точно никакого сна. Меня и сейчас трясло от напряжения и, увы, не только от отцовского умиления. Плотские желания терзали. Чем ближе к Кате, тем больше прет. Запах, вкус… Не выдержал, потерся щекой о светлую макушку, лбом прижался.

– Любимая, соскучился так… – и прихватил нижнюю губу, языком провел, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься, не съесть ее целиком. Во мне буря бушевала, страсть наружу рвалась. Прятал я ее долго, но не могу больше: рука сама к упругой груди поднялась.

Я огладил ее нежно и сжал со стоном, когда Катя за шею обняла и кончиком языка по моим губам пробежалась. Она тоже горела, дрожала вся. Изголодались мы, истосковались в одиночестве.

– Вадим, – судорожно ртом воздух схватила и руками в грудь мне уперлась, притормаживая, – дай мне минуту.

Я присел в кресло и осторожно усадил на колени Катю. Она не отталкивала, не убегала, как прежде. Значит, моя близость приятна ей? Не противен больше? Секс – это другое. Это не про настоящее и родное.