От такого выпада становится смешно. Никогда не видел ее на таком негативном эмоциональном подъеме.

— А потом? — улыбаюсь.

— А потом стерпится, простится и слюбится. Поверь мне. Я давно на этом свете живу. А еще очень хочу, чтобы ты был счастлив. Папа звонит, — хватается за телефон, — я отвечу.

Киваю, и мама выходит из палаты.

Принимаю горизонтальное положение, гоняя мысли по черепной коробке.

Из коридора доносится стук каблуков. Открывается дверь в палату. В проеме появляется блондинистая голова. Надька хнычет. Переступает порог. Вся заплаканная.

Увидев, что я в сознании, тут же бросается к койке. Обнимает за шею.

Мать появляется в палате следом. Раздраженная. Смотрит на все это, сложив руки на груди.

— Илья, я так переживала. Ты жив. Все хорошо? Где болит? — лепечет Белова.

Мама приподнимает брови.

— Выйди, мам. А лучше езжай домой.

Мать кивает и уходит.

Отлепляю от себя Надю.

— Ты как сюда попала?

— Меня твоя жена провела, — довольно улыбается, — она подает на развод. Мы теперь точно можем быть вместе. Она сама так решила. А мы… Мы теперь будем счастливы.

— Я еще раз спрашиваю, как ты сюда попала? — встряхиваю ее за плечи. — Кто сказал, где я? Снова твоя подружка?

Если бы не та врачиха, что оказалась сестрой Рябининой, Света бы никогда не узнала о том, что Надька залетела.

Ну, той козе у меня еще будет ответочка.

— Илья, я… Почему ты на меня кричишь?"

"— Я позволял тебе приходить, общаться с женой своей, позволял?! — ору на всю палату. Нервы ни к черту.

Тупая курица.

— Я же… Я переживала, — булькает едва слышно и делает шаг назад.

— Я не просил за меня переживать. Вали на квартиру. Я сам тебя найду, когда будешь нужна.

— За что ты так со мной?

— Ты плохо слышишь?

— Я ношу под сердцем твоего ребенка, — воет, хватаясь за живот.

— Только это, — подаюсь вперед и сжимаю пальцами ее подбородок, — тебя и спасает. Вон пошла отсюда.

Надя давится слезами, но уходит.

Она вообще послушная, что, конечно, не может не нравиться. Я уже двано перекидываю рабочие отношения на семью. Мне просто необходима вот эта слепая покорность. Блеск опасения в глазах оппонента. Света, конечно, не может мне этого дать, да я и не хочу, чтобы она боялась.

Она должна радоваться. Улыбаться. Но не плакать и бояться. Никогда.

Только нутро все равно берет свое.

Я помню месяцы, когда впервые осознал, чего на самом деле хочу. Покорности, чужой боли, грязи. Того, что ни один нормальный мужик не потащит в семью. Не спросит с жены.

Меня ломало. Я намеренно избегал Свету, чтобы не сорваться, не причинить ей боль. Не извалять в грязи своей дикой похоти.

Света в этом плане неприкосновенна. Ее хочется носить на руках, оберегать, а не таскать за волосы в приступе агрессии. Не долбить во все щели, как какую-то уличную девку. Не упиваться ее криками и слезами.