Нашел ту самую точку, где, по словам Бурундука, и находился эпицентр проблемы — место повреждения или раздражения нерва. Сконцентрировался, направляя туда весь свой запас целительной энергии, который значительно вырос после взятия следующего ранга.

Главное — расслабить, снять спазм, восстановить нормальную проводимость.

— Ты что делаешь, мерзавец⁈ — Преображенский попытался меня оттолкнуть, но я уперся, как бык.

— Спасаю вашего пациента, господин лекарь! — сквозь зубы процедил я, не отрывая рук. — Еще пара секунд…

И о чудо!

Или не чудо, а просто точное попадание. Писк приборов вдруг стал менее истеричным, синюшность на лице Сеньки начала медленно спадать, а на мониторе, показывающем сердечный ритм, хаотичные зигзаги стали постепенно выравниваться, превращаясь в более-менее нормальную синусоиду.

Мальчик сделал слабый, но самостоятельный вдох!

Преображенский и Конюхов замерли, с отвисшими челюстями глядя то на мониторы, то на меня, то на Сеньку. В операционной повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры, который теперь звучал почти убаюкивающе.

— Стабилизировался… — выдохнул наконец Конюхов, неверяще глядя на меня. — Как… как ты это сделал, Разумовский?

Операция быстро подходила к концу. Преображенский, хоть и пребывал в некотором шоке от произошедшего, все же был профессионалом и быстро взял себя в руки.

Опухоль, точнее, ее основная масса, была уже практически удалена еще до этого инцидента с нервом. Сейчас он лишь аккуратно завершал последние манипуляции, стараясь больше ничего не задеть.

Все это время я продолжал держать руки на груди Сеньки, поддерживая расслабленное состояние того самого злополучного нерва, потихоньку подкармливая его своей энергией. Это высасывало из меня последние силы. Запас хоть и стал больше, но не настолько. Голова кружилась, перед глазами плыли круги, но я держался.

— Так, все, — наконец произнес Преображенский, отступая от стола. — Основное убрали. Дальше — гистология, и будем решать, что делать. Федоров, зашивайте. Аккуратно.

Только теперь, когда непосредственная угроза жизни Сеньки миновала, я позволил себе медленно, очень осторожно, прекратить свое энергетическое воздействие, плавно снижая поток «Искры».

Все, кто был в операционной, с замиранием сердца смотрели то на меня, то на мониторы. Но все получилось. Состояние Сеньки оставалось стабильным. Его зашили, наложили повязку, и мы втроем — я, Конюхов и совершенно опустошенный, но явно впечатленный Преображенский — вышли из операционной в тихий больничный коридор.

Он снял маску и перчатки, вытер вспотевший лоб. Он выглядел лет на десять старше, чем час назад.

— Ну, молодой человек, — он повернулся ко мне, и в его голосе уже не было и тени прежнего высокомерия.