Другие голоса, совершенно незнакомые мне перебивали родной голос все сильнее, напористей, и вот уже слышно только Лизкины всхлипы, а на переднем плане мужские:

— Она если умрет, не видать нам не имени, ни дома. Все продать придется, - первый голос словно ломающийся, как бывает у подростков.

— И чего делать тогда? – второй голос точно принадлежал мальчишке. – Да я и говорил тебе, что надо послать за той старухой, что отца выхаживала, а ты плюнул.

— Скажи, чтоб привели, - первый голос, хоть и был напуган, но, держался хорошо. Только чуть дрогнувшая нотка моментально снова стала крепкой.

— Сам скажи, коли господин тут, - младший явно почувствовал, что прав и решил показать, что он тоже не последнее звено.

— Ты пререкаться будешь со старшим братом? Может плетей дать? – старший явно решил показать, кто здесь хозяин.

Послышались шаги, а потом новый голос прошептал что-то и все затихло. Женщина. Не молодая.

Я сколько могла искала среди этих голосов Лизонькин, но он пропал полностью. Было так тихо, как не было даже в самые первые годы в нашем саду. Когда все только начали строить домишки, и мы с мужем ночевали там в палатке. Дочке было лет семь, и для нее это было первым приключением в жизни. Мы в темноте укладывались там втроем и сочиняли частушки. В основном это были детские, про огород, про то, что урожая у нас будет завались.

Шаги точно были рядом, но я никак не могла открыть глаза, чтобы увидеть этих людей. Словно у меня и не было глаз. Темнота по чуть снова начала засасывать меня, а я мечтала лишь об одном – хоть на секундочку увидеть еще раз лицо Лизы.

— Коли встанет, чудо будет, - скрипучий старческий голос заставил вздрогнуть. Легкие вдруг начали наполняться воздухом, и запахи, которые будто взорвались в носу, обязательно вызвали бы рвоту, но желудок был пуст, а горло слиплось от сухости.

— Ну, значит чудо началось, - уже знакомый голос раздался вдруг так близко, что я распахнула глаза и махнула руками. Передо мной стоял парень лет семнадцати: тощий, чуть пробивающийся пушок над губой, тонкий, будто вылепленый нос, брови с изгибом, голубые глаза, красиво очерченные губы.

— Пить, - с огромным трудом смогла выдавить из себя я, превозмогая боль в горле.

— Вот, вот, госпожа, пей, ну, значит, жива, жива-а, - протяжно подвывая в поле зрения появилась старая, морщинистая, как шарпей, старуха. Почти бесцветные глаза ее смотрели на меня безотрывно. Грязный платок, весь усыпанный семенами каких-то трав, прилипающих как репейник или деряба, сполз на бок, открывая не больно приятную картину – седые волосы были свалены в один колтун.

Край кружки, толстый, как барнка, прижался ко рту, и вода потекла мимо по шее, охлаждая кожу.