Родила троих детей.

Всю жизнь помогала Есенинскому музею, передав туда множество вещей, составивших экспозицию.

Выслушала, как и сестра Катя, тысячи стихов, иногда хороших, но в основном плохих, которые читали им сотни поэтов и в Москве, и в Константинове, и в Рязани, и где угодно, словно бы через них надеясь получить благословение Есенина.

Отношения между Катей и Шурой всю жизнь были, мягко говоря, натянутые.

Ну и ладно — их дело.

Написала воспоминания о брате «Родное и близкое».

Жизнь Александры Сергеевны Есениной закончилась в 1981 году."

"На Ваганьковском кладбище в изголовье у Есенина — Галина Бениславская.

Рядом — мать Татьяна Фёдоровна Есенина: помирились.

Неподалёку — Ширяевец, любимейший товарищ и крестьянский собрат.

Там же, на Ваганьковском — Городецкий, первым встретивший Есенина в Петрограде, в самом начале пути. Чагин — хранитель и друг, лучший из большевиков в есенинской жизни, ни разу не предавший его памяти, занимавшийся выпуском его сборников, когда большинство литературных друзей Есенина об этом и не думали. Рюрик Ивнев — не последний человек для Есенина: в конце концов, написал о нём пьесу, роман и добрый том воспоминаний. И женщины, в которых Есенин, как ему казалось, так нуждался и которые не откликнулись: Лидия Кашина и Августа Миклашевская.

Сестра Катя на Ваганьковском похоронена, и сестра Шура, его тихий ангел, — тоже там.

Это ей он написал:

…Потому и навеки не скрою,

Что любить не отдельно, не врозь,

Нам одною любовью с тобою

Эту родину привелось.

«Одною любовью с тобою…»

* * *

Странно, но в словах Зинаиды Гиппиус, написанных ещё при жизни Есенина, в начале 1925-го, что-то есть — уловила.

«У Есенина чисто русская — распутинская — безмерность: куда бы ноги ни поставил, катит его, как с горы… Есенин, вне своей поэзии, сам есть некий художественный образ. Его безудержность, его талантливость, ребяческая лживость и бессознательная правдивость, его способность опьяняться „свободой“, чтобы „полететь вверх пятами“ и потом в замедленном похмелье приходить в себя, — разве всё это не черты самого русского народа?»

Гиппиус просто усилила все акценты, перенасытила все краски, не сказала — а поставила на вид, будто чуть задыхаясь от личной обиды: почему я всё равно буду всего лишь Гиппиус, а ему — предела нет?

Тем не менее и про безмерность, и про безудержность, и про бессознательную правдивость, и про похмелье, и про черты народные — всё так.

Даже разрушая себя, он создавал что-то большее, чем он сам.

Пришло время как-то смиряться с очевидным.

Есенин — отражение и лучшего, и разного в нас.