Если бы Горбов выполнял чей-то тайный приказ, он никогда бы не позволил к обеду набиться в комнату толпе народа.

Приехали бы нужные товарищи, выставили бы пост у дверей — и всё. Привезли бы своих понятых, оформили бы так, что комар носу не подточит.

Вместо этого Эрлих звонит Фроману; Фроман, женатый на дочери Наппельбаума Иде, звонит тестю, чтобы приехал сделать фотографии для истории; тот не хочет ехать до такой степени, что является с сыном Лёвой. Странно, что ещё тёща Фромана не пришла. Тоже мне заговорщики.

Горбов просит Лёву помочь ему снять повешенного.

Почему его забыли авторы версий? Как так — все чекисты, а Лёва нет?

Да никак!

Горбову до Лёвы нет никакого дела: «Чего стоишь, малой, помоги лучше».

Наппельбаум фотографирует, Бродский и Сварог рисуют, писатели глазеют, подходят всё новые и новые зрители.

Такое было бы возможно только в двух случаях.

Либо все они — сексоты.

Либо никто ничего не скрывает. Потому что скрывать нечего, никто в этом не заинтересован, и никто таких приказов не отдавал.

Авторы версий вывернулись: специально запустили столько народа, чтобы все улики затоптали.

Ну да, ну да.

Вообще-то все вышеназванные есенинские знакомые подходили вдвоём-втроём в течение нескольких часов.

Любой из пришедших — в комнате, где реально была бы драка, — мог обнаружить что-нибудь непотребное: выбитый есенинский зуб, якобы вытекший глаз, след от сапога размером вдвое больше, чем есенинские ботинки, оброненную убийцами улику: перчатку, спички, партбилет — да что угодно.

Намеренное разрешение впустить художников и писателей — это, иного слова не придумаешь, чепуха.

Горбову было всё равно: он делал свою работу и ни о чём не переживал.

Комиссия, изучавшая обстоятельства смерти Есенина, перечислив ошибки Горбова, бесстрастно объявила: «Отмеченные дефекты существенного значения для решения вопроса о причине наступления смерти не имели».

Время начала и окончания осмотра мы и так знаем, тумба отображена на фотографии, верёвку видели все находившиеся в номере, а какой именно узел на ней был завязан — ну, какой-то, что нам с того?

Если бы действительно надо было что-то скрыть, Горбов не описывал бы в протоколе синяк на лице Есенина, порезы, царапины — вот где могли крыться проблемы.

Та же самая история с эпизодом, когда тело Есенина загрузили, чтобы в сопровождении другого милиционера отвезти в Обуховку. Все милиционеры, как мы знаем из рассмотренных версий, получили задание скрыть обстоятельства смерти поэта.

Но тут к дровням подошла неизвестная женщина и попросила:

— Покажите мне его.

Молодой милиционер тут же открыл мёртвое лицо.