— Нет, оставь себе, мне так спокойней, — и уходит…

Костя провожает соседа тяжёлым взглядом, а потом спокойно так, по-философски резюмирует,

— Повесить бы его…

— Чего?! — у нас, чем дальше, тем страшней! Вдруг уйду на работу, вернусь через сутки, а злосчастный Денис висит, на какой-нибудь берёзе перед моим домом!

— Если бы мы сейчас были в Абекуре, я повелел бы повесить эту сволочь, — поясняет, не моргнув глазом герцог Оберонский. Именно, что герцог, уж никак не мой душка Костик! — или отдал бы на расправу собакам, таким же, какие у него были…

— Слава Богу, что мы не в Абекуре! — выдыхаю, а Костик удивляется,

— Какого бога славишь, Всесильная? Над тобой же никого нет! И почему золотом с виновного не взяла? Что значат эти два пакета резаной бумаги?

— Это, вообще-то, деньги, — оправдываюсь, — с паршивой овцы хоть шерсти клок! Думаешь, мы бы по суду больше получили? Одна морока, дело бы развалилось ещё до слушаний. А так, пока он в панике, надо пользоваться. Погоди, ночь переспит и будет жалеть, что погорячился!

— Это не деньги, это цветные бумажки, — сомневается мой странный герцог, открывая конверт и, развернув веером, рассматривает пятитысячные купюры.

— Ну, да, — припоминаю из какого-то старого кино, — кожаный мешочек с золотыми пиастрами смотрелся бы куда убедительней, но поверь, мой доисторический, это тоже деньги.

— Но, как такое возможно? Они же могут порваться, вымокнуть, сгореть, наконец? Это не деньги — обман!"

"— Если в этот обман верят все, то он становится правдой, — до чего мы договорились? Никогда не думала, что дойду до такого открытия, — если иллюзия становится массовой и узаконенной, то все принимают её за истину! Как бы объяснить попроще?

— Не объясняй, богиня, я знаю, кто такие иллюзоры, — вздыхает.

— Зато, я не знаю!..

— Я мог бы рассказать, но это как-то чудно! Тебе, Наимудрейшая, известно обо всём во всех мирах, а мне лишь малая крупица! — как надоели эти напоминания про моё божественное происхождение! Но зато ловлю себя на том, что на богиню уже отзываюсь! Прикольно!

— Так, хватит набивать цену, Константин, давай обратно на диван и рассказывай! — он аккуратно устраивает свою раненую ногу, хмурится при этом, значит, боль, всё-таки, тревожит. Укрываю одеялом, как маленького, и он вдруг просит,

— Зови меня Берти, пожалуйста, хочется иногда слышать собственное имя, знаешь, как приятно? Хотя бы наедине, сможешь? — так это трогательно звучит из уст сурового огромного мужика, голыми руками победившего стаю разъярённых псов три часа назад.