Что мои двадцать пять по паспорту и пятьдесят на весах, по сравнению с её авторитетными шестьюдесятью и полновесными восьмьюдесятью пятью — так, пустой звук! Однако, видимость субординации она всё же соблюсти готова,

— Видала, молодца? — машет баллоном в сторону бедолаги, которого уже бьёт крупной дрожью то ли от холода, то ли от ужаса перед расправой нашей боевой леди.

И я наконец-то поднимаю глаза и начинаю разглядывать внимательней её жертву. Он, конечно, безумно грязный, лицо чумазое, обросшее, борода свалялась клоками, волосы не стрижены миллион лет! Это сколько же времени надо бомжевать, чтобы отрастить лохмы ниже плеч? Худющий, рёбра и ключицы торчат, как у учебного скелета по имени Костя в анатомичке нашего медучилища. Сутулится, но даже так, видно, что ростом очень высок. Тело всё в ссадинах, синяках и расчёсах. Под ногтями чернозём. Где и наковырял в январе?

Пытаюсь определить возраст, вглядываюсь в лицо, да что тут поймёшь, когда он зарос чуть ли не до глаз? Но сквозь чащобу вижу, что взглянув на меня, краснеет от стыда, и одновременно распрямляется, становясь ещё выше по сравнению с невысокой санитаркой. А глаза!

Глаза… Как только поднял их на меня, сначала ища защиты от безумной бабы, потом умирая от неловкости, а ещё через миг, преодолев её, в отчаянной обречённости, будто хуже быть уже некуда, застыл внутри себя, заставляя усилием воли отстраниться и принять данность, я замерла!..

Всяких бродяг повидала за время работы: грязных, озлобленных, спившихся, снаркоманившихся, потерявших человеческий облик, можно сказать, нелюдей, вороватых, которым лишь бы стащить, что плохо лежит, и ни стыда не совести. Про таких один ответ: как волка ни корми, а он всё в лес смотрит.

Нам без разницы, всё по протоколу, обработать, отмыть, вызвать дежурного доктора, а там пусть решают, куда такого пациента отправить. Есть болезни — лечить, нет, значит, протрезвел, проспался и на выход. Зима не зима, у нас не санаторий и не ночлежка!

Но такие удивительные глаза вижу впервые: бездонные голубые, нет, синие колодцы, в которых таится, но всё равно, выплёскивается через край боль, стыд, вина, бессилие, что-либо изменить и, в то же время, человеческое достоинство и… сила. Вот, как так? И что-то во мне щёлкает…"

"Нет, я не бесчеловечна. Но всех не пережалеешь, сердца не хватит, да и не каждого хочется жалеть. Может, это уже профессиональная деформация, но ко всему привыкаешь, и к боли, и к крови, и к смерти. Придёшь домой после смены, поешь и спать ляжешь спокойно, и заснёшь, и забудешь.