К сбору информации, которая могла бы показать суду истинное лицо Ольги Васильевой, помимо Костиных коллег из Саратовской и Пензенской областей подключился еще и специально нанятый частный детектив. Его нашел и оплатил Виталий.

Последнего я уговорила отстать от Никиты Говорова и прекратить инициированную им проверку. Вначале Миронова напрягла моя просьба, причем так сильно, что я даже не ожидала.

– Ты не хочешь, чтобы у него были служебные неприятности, потому что до сих пор его любишь?

В голосе обычно спокойного и уверенного в себе Виталия звучала ревность. Да, ревность. Признаться, это было так приятно, что я чуть не запрыгала от радости, но сдержала рвущуюся на лицо улыбку.

– Я не могу любить Никиту до сих пор, потому что вообще никогда его не любила, – совершенно серьезно пояснила я. – У нас был ни к чему не обязывающий роман, потому что я устала быть одна, мне хотелось иметь плечо, на которое я могла опереться, уши, в которые можно пожаловаться, да просто мужчина рядом. Так уж устроены женщины, что им это необходимо. Даже таким семижильным, как я.

– А ты разве семижильная? – удивился Миронов. – Мне кажется, что ты достаточно ранимая и нежная.

– Не знаю, с того момента, как выяснилось, что я жду ребенка, а человек, с которым я собиралась прожить вместе до глубокой старости и в горе, и в радости, вовсе не строит на меня таких планов, а вообще собирается уехать в другую страну, отряхнув со своих ног прах всего, в том числе и мой, у меня не было времени на то, чтобы думать о своей ранимости. Я работала, делала карьеру, растила дочь, пыталась решать сваливающиеся на меня бытовые проблемы. Младшей сестре помогала, которая волею судьбы тоже оказалась матерью-одиночкой. Мир довольно жесток, Виталий, ранимые и нежные в нем не выживают."

"– У черепахи под жестким панцирем остается очень нежная спинка, позвоночником наружу, – ответил он. – В минуту опасности панцирь защищает, конечно, в него даже можно втянуть голову и лапы, вот только если его содрать, то черепаха погибнет. Даже если ее просто перевернуть пузом кверху, у нее тоже возникнет масса неприятностей.

– Вот спасибо, что сравнил меня с черепахой, – возмутилась я, во многом, разумеется, просто для вида. – Я теперь чувствую себя престарелой Тортиллой.

– Не кокетничай! И не уходи от темы. Так почему ты не хочешь, чтобы Говоров прошел через комиссию по этике?

– Потому что я не мстительна по натуре, не приветствую травли и никогда сознательно не рою яму другому, – пояснила я. – Никита ничего для меня не значит, поэтому его просто надо вычеркнуть из жизни. Забыть. Пусть живет и работает, как знает, как может и умеет. Его судьба – не наша печаль и точно не наша зона ответственности.