Да хотя бы… вот туда! – она кивнула в сторону окна.

Подумав, Инна забралась на подоконник и неуверенно посмотрела вниз. Что теперь – прыгать? Она разобьется? Умрет? Может ли человек умереть дважды?

– Ну что же ты стоишь? Уходи! – велела ведунья.

И тогда она решилась. Робко подавшись вперед, Инна легко прошла сквозь немытое с прошлой весны окно и, широко раскинув руки, сделала шаг в никуда. Но – вот чудо – вниз она не упала, полетела между заставленных рогатыми телеантеннами крыш. Она не знала, куда летит, зачем, что будет впереди, и ждет ли ее кто-то… И правда ли, что умершие встречают друг друга, и есть ли в таком случае шанс повстречать старого кота Мурыся, который тоже вот так неосмотрительно спрыгнул с подоконника, когда ей было всего десять лет, но она помнила его всю свою жизнь и больше животных не заводила… Если честно, она даже ни о чем таком особенно не задумывалась. Просто двигалась вперед, неловко растопырив руки и щурясь на яркий солнечный свет.

Я находилась в клинике больше недели, когда на огонек решила заглянуть и Нинон. Я валялась на кровати, почитывая какой-то бессмысленный глянцевый журнал, когда маячившая у окна Алина воскликнула:

– Интересно, к кому такая фифа прется? У нее не хватило ума, что в больницу выряжаться неприлично? Ты только на нее посмотри, кудри завила, жирной жопой вертит! А сумка-то, сумка у нее Birkin! Такая десять тысяч долларов стоит, и на них лист ожидания минимум полтора года!

– Сумка оранжевая? – оживилась я.

– А ты откуда знаешь?

– Все понятно, это ко мне.

Нинон и правда вырядилась, как на бал. Она ворвалась в нашу палату – свежая, намакияженная, на высоченных каблуках, в белом сарафане, подчеркивающим ровный солярийный загар, благоухающая лимитированным ароматом «L’Artesian». От такого великолепия хотелось зажмуриться.

– У тебя что, потом свидание?

– Нет, – смутилась она. – Ну как ты не понимаешь? Я вообще долго не решалась сюда прийти.

– Это еще почему? – озадаченно спросила я.

– Да потому что это отделение для анорексиков, тупица! Здесь все худые, а тут я со своей задницей.

– Нин, ты что? – я не могла поверить, что она говорит всерьез. – Вот именно, что это отделение для анорексиков. Половина пациентов ест через зонд и не может самостоятельно передвигаться.

– Ну да, а еще у них нет никакого целлюлита, – не сдавалась Нинон.

– Ладно, пойдем покурим. Есть разговор.

Под изумленным взглядом Алины мы удалились на лестничную клетку.

Нинон рассматривала меня так пристально и беззастенчиво, что мне даже стало неуютно. Ее взгляд, как наглые руки метрополитеновского приставалы, ощупывали каждый сантиметр моего тела. Наконец мне был вынесен приговор:

– А ты ничего. Похудела. Свежая.