От них почти невозможно было избавиться, да и чем от них избавишься? Водкой? Но ее в Прокопьевске раздобыть было почти невозможно. Город жил впроголодь, нередко не хватало даже хлеба, какая уж тут водка! Да и к тому же существовал строжайший указ, запрещавший распитие чего бы то ни было горячительного. Не до водки, мол, сейчас, надо трудиться, страна в опасности. Конечно, народ, как мог, обходил этот запрет, но Георгий был не рядовым коногоном или забойщиком, он был руководящим звеном, а потому приходилось соблюдать местный сухой закон старательно и добросовестно.

Не мог забыться он и с помощью любовных отношений. Желающие поближе познакомиться из числа женского пола, конечно, были, и было их немало, можно сказать, на выбор, и тому был свой резон. Георгий был одинок, красив, молод, начальствовал, а значит, не голодал, у него имелась отдельная жилплощадь – как тут не появиться желающим разделить с ним все эти житейские радости и удовольствия? К тому же шла война, мужчин было мало, на шахте работали в основном женщины и заключенные, а это для женского пола было дополнительным стимулом наладить с Георгием романтические отношения.

Но Миловидов опасался заводить с кем-либо из местных красавиц не то что длительные отношения, но даже и мимолетные романы. А на полуоткровенные намеки и откровенные предложения от дамского пола он либо отшучивался, либо говорил, что у него в оккупации осталась невеста, которую он любит и желает быть ей верным.

На самом же деле он опасался другого. В нем присутствовало стойкое, почти неискоренимое то ли предубеждение, то ли предчувствие, что любая из дамочек, добивающихся его любви, – это та же самая Вероника, только в другом обличье. То есть немецкая шпионка, которая явилась в далекий Кузбасс специально для того, чтобы отыскать его, Георгия, и завербовать его тем же самым способом, что и когда-то Вероника. Конечно, умом он понимал, что это не так, но присутствовало в нем нечто такое, что сильнее ума, что заглушает всякие разумные доводы, заставляет таиться, опасаться, смотреть на всех с подозрением и недоверием. Что он и делал.

Впрочем, как шпиона его никто так ни разу и не побеспокоил. Закончился 1941 год, миновал 1942-й, наступил 1943-й, а жизнь Георгия текла размеренно и ровно, как вода в хорошо расчищенной канаве. Никто его не беспокоил, никто не заводил с ним разговоров о прежних делах, и он стал забывать о том, что случилось с ним когда-то в Сталино. Можно даже сказать, что забыл почти полностью. Он повеселел, даже поправился и даже начал присматриваться к местным красавицам.