— Откуда же мне знать? Я же в конце сентября уже на фронте кувыркался.

— Вот! А в истории Москвы, между прочим, шестнадцатое октября — самый темный день.

— Это почему же он самый темный?

Дворник огляделся по сторонам, словно в помещение мог кто-то незаметно пробраться, и прошептал:

— Да потому, что слух пополз, будто Сталин из Москвы сбег, а заводы и фабрики большевики готовят к ликвидации, то есть взорвать хотят. Усек?

Васильков промолчал. Что-то об этом он слышал, но развивать тему не хотел. Ему сейчас позарез хотелось услышать от дядьки про нечто другое. Но тот никак не сдавался.

— А оно ведь все к тому и шло, — заявил он пьяным голосом, разливая по кружкам очередные пятьдесят грамм. — Линия фронта проходила в получасе езды, метро не работало, люди метались в панике.

К алкоголю Васильков всегда относился спокойно. Сто грамм, положенные на передовой, он исправно выпивал, но восторга при этом не выказывал. Как говорится, пей, пока наливают. За праздничным столом, под хорошую закуску да с развеселой компанией мог употребить и побольше. Однако, оказавшись на постое у дяди и каждый вечер сидя с ним за бутылкой, Александр вдруг понял, что долго не протянет. Печень начала выражать недовольство ноющей болью в правом подреберье, а самым неприятным было то, что по утрам у него появилось желание опохмелиться, дабы пригасить жуткую головную боль.

— Составы в метро остановили, но входы завсегда были открыты. Это чтобы, значит, от бомбежек граждане могли хорониться, — просвещал племянника Тимофей. — Переоборудовали все честь по чести. Там, под землей, и магазины были, и парикмахерские, и медпункты. Более двухсот деток за войну под землей родилось. Я раз в городе под сирены попал, так на «Курскую» спустился. А там, ты не поверишь, библиотека работает!.."

"Тимофей Григорьевич приходился сводным старшим братом отцу Александра Аверьянова, умершего от гангрены. Родился он не в Москве, а в Юзовке Екатеринославской губернии, где и прожил свои первые четверть века. После школы Тимофей поступил в тамошнее горнорудное училище, одновременно работал на шахте. После нескольких лет у него развилась болезнь легких. Врачи запретили ему опускаться в забой, положили на обследование, пытались лечить.

В двадцать пять лет от роду он перебрался в Москву, к младшему брату. Здесь ему тоже пришлось походить по клиникам и больницам. В конце концов медицинская комиссия признала его инвалидом и назначила небольшую пенсию.

Обзавестись семьей Тимофею так и не удалось. Он поселился неподалеку от родни, устроился дворником и основательно пристрастился к вину.

— Вот ты осуждаешь мое бытие. Нет, я же вижу, что так оно и есть, — проговорил дядя Тимофей, поморщился и тут же боднул покатым лбом тяжелый воздух полуподвала.