Спешившись ибн Кадир стащил меня с лошади и швырнул на колени перед ожидавшими его воинами с Рифатом во главе. Лагеря уже и не было. Костры затушили и присыпали песком, лошади ожидали навьюченные. Люди ибн Кадира были готовы отправиться в путь и …и они ждали лишь нас. Как долго? Я не имела представления.

Едва взглянув на них, вздрогнула. когда прочла в их глазах жажду крови и яростную похоть…они все чего-то с предвкушением ждали. Аднан связал мне руки веревкой за спиной и толкнул меня, а затылок вперед, едва я попыталась встать. Мне вдруг стало страшно, что меня закидают камнями, хотя я не видела поблизости ни одного.

Услышала шепот Рифата:

— Очень долго. Мы с утра готовы к отъезду. Люди голодны и злы на тебя, брат. Мы задержались еще на сутки. Отдай ее им на растерзание и…

— Я не помню, чтоб назначал тебя моим советником. Принеси тавро для лошадей и раскали его на огне."

"Я смотрела на столпившихся вокруг меня мужчин и дрожала от страха и от наступившего холода. Адское место днем палит солнце, а ночью может появиться иней на деревьях. Я в преисподней, на самом дне мира. Здесь нет людей только животные, которым плевать на себе подобных, и они выживают за счет друг друга.

Меня охватывало панической тоской, словно предчувствием. Больше всего я боялась, что он послушает Рифата и отдаст меня толпе. Лучше смерть. Лучше пытки и мучения, чем быть отданной на расправу десяткам голодных дикарей, которые разорвут меня на части. Я никогда после этого не оправлюсь. Я перережу себе горло если он так поступит со мной. И мне все еще не верилось, что я не в затяжном кошмаре…не верилось, что где-то есть такие варвары, которые могут унижать человека и бросать на колени, тем более женщину. Но этот мир и не был вовсе миром — это какая-то чудовищная изнанка цивилизации. Я закричала ему в лицо по-русски:

— Ты можешь сколько угодно ставить меня на колени, сколько угодно наказывать, но я никогда не стану твоей вещью и если мне представится возможность я убегу от тебя снова или всажу тебе нож в спину!

На его губах появилась ухмылка, которая совершенно не тронула глаза безумного цвета, ядовитого и насыщенного, смотревшие на меня все с той же яростью, как и там в пустыне. Я помнила, что он сказал о побеге.

И мне становилось не по себе от мысли, что они могут и правда так поступить со мной. Смотрела на него и не верила всему что происходит — ведь он такой красивый в бликах разведенного костра, как отлитая из бронзы статуя и в то же время внутри этой красоты кишели черви, и тьма пустила свои корни. Я видела ее в этом взгляде — жажду чужой боли. Моей боли. И за то, что сбежала и за каждое слово, что сказала ему сейчас он заставит меня харкать кровью.

— Ты ошибаешься, Альшита, ты — моя вещь.