Узнает и…

И не хочу даже думать, что произойдет. Сможет ли она воспользоваться этим всем? Моей слабостью? Осознает ли, что заполучила личного дракона в пользование?

Страшнее этого только мысль, кто она когда-нибудь решит, что я ей все же не пара. И уйдет.

Я просто не хочу даже представлять, что произойдет со мной в этот момент.

Это ощущается бессилием, страшной невозможностью никак ни на что не повлиять.

Дикостью.

И кажется нереально стремным, унизительным даже.

Зависимостью, сладкой и болезненной, от которой не избавиться.

Наверно, это у нас на роду такое.

Дед, когда умерла бабушка, словно сам умер. Нет, он прожил еще десять лет, поднял меня, когда мать сбежала от отца за границу. Находил в себе силы строить папашу моего, а это пиздец, какой подвиг, потому что дурость и бешенство у нас по мужской линии передаются. Наследственные, так сказать. Но вот того веселья, того огня в глазах у него уже не было. Бабушка унесла с собой.

И про прапрадеда моего знаю, огромной силы мужика, владельца нескольких магазинов во время нэпа, один раз спокойно поднявшего груженую телегу из грязи и переставившего ее на чистое место… Вместе с лошадью… Он тоже всю жизнь одну только женщину любил. Но там вообще безответно. Из-за этой безответности все  у него под откос пошло. Прадед мой, насмотревшись на это все, гулял так, что мы даже не всех двоюродных и троюродных знаем. Сеятель, блять. И всю жизнь от женитьбы и от нежных, правильных баб бегал. Потому что тянет нас, Гореловых, к тем, кто не по зубам.

И вот теперь Алька тоже… Где я и где она?

Именно на этой мысли меня и накрывает обычно ярость дикая. До зубовного скрежета. Потому что не знаю, где буду я, а вот место Альки точно могу сказать: рядом со мной. Подо мной. Моя. И  все, блять. Я — не прапрадед, всю жизнь ходящий кругами возле своей училки-аристократки, да так и не решившийся даже признаться.

Я свое возьму. И хрен меня кто остановит.

Потому я спешно гашу в зародыше начавшуюся ссору, ловлю злую Альку и мягко целую в пухлые губы:

— Никто меня не посадит. Не думай даже, не избавишься.

И моя принцесса смягчается, обнимает меня, шепчет сладко:

— Это ты от меня не избавишься… И не думай.

— И не думаю.

Мы целуемся, долго и нежно, расслабленно, хотя все внутри горит, и наша небольшая ссора заводит дико, я прижимаю ее все сильнее, целую все настойчивей, ощущая, что Алька,  хоть и противится, но уже плывет, и вполне готова к еще одному быстренькому разочку…

Но тут загорается экран телефона.

Алька отрывается от меня, смотрит, испуганно распахивает ресницы, нажимает на зеленую трубку:

— Да, Виктория Сидоровна.