И губы его хочу! Опять! И вообще… Вообще…

Чего он там медлит?

— Хочу-у-у… — выстанываю я, чуть ли не со слезами, прекрасно понимая, насколько униженно звучу, и что потом так жалеть буду… Но не сейчас! Не сейчас!

— Чего хочешь, прокурорша, а? — хрипит он, отрываясь от промежности и жарко прикусывая кожу живота над кромкой нижнего белья, — говори, чего? Член мой хочешь? Да?

— Да-а-а-а…

— Какая плохая прокурорша… — смеется Горелый, — а как же твои слова про театр? А?

— Так же, как и твои…

— Сучка…

— Сволочь…

— Дрянь…

— Гад…

— Сладкая до охерения, отрава… Хочу тебя… Сейчас…

Это последние слова от него, который я слышу, потому что Горелый резко скользит по моему телу вверх и, оказывается, что он каким-то непонятным образом уже расстегнул ширинку!

И я получаю, наконец, то, чего хочу!

Он заполняет меня до упора, сразу грубо, сразу сильно, больно даже!

До искр из глаз!

Я выгибаюсь и несдержанно визжу, эмоции хлещут через край, в голове словно фейерверки взрываются, петарды, сразу по несколько штук!

Я не знаю, что это такое: оргазм такой или я просто с ума наконец-то сошла от напряжения и ожидания, но кайф невероятный! Чудовищный какой-то, нечеловеческий!

Горелый спешно закрывает мне рот железной лапой, наваливается сильнее, хрипит:

— Потише, прокурорша, а то пионеры твои прибегут… Неудобняк получится…

Я не воспринимаю его слова, я уже несколько долгих, невероятно счастливых минут — не человек, а какая-то непонятная, но очень чувствительная субстанция, биомасса.

Горелый на пробу выходит и скользит обратно, и я снова взвизгиваю.

— Громкая какая… А на озере тогда чего молчала? — удивляется он, не убирая руку и начиная двигаться все сильнее и размашистей, отчего меня буквально размазывает по кровати.

Каждое движение его члена что-то цепляет внутри меня, до сих пор нетронутое, но явно крайне чувствительное, до сладкой, мучительной, томной боли, которая накатывает волнами, и с каждой волной все сильнее и сильнее.

Я беспорядочно трогаю Горелого, навалившегося на меня всей своей немаленькой массой и продолжающего прочно запечатывать мне рот, глажу по плечам, предплечьям, скольжу пальцами по затылку, пока он, наконец, не перехватывает оба моих запястья одной ладонью и не припечатывает над головой, жестко и крайне доминантно.

— Не дергайся, прокурорша, — рычит он, уже срываясь на бешеный, безумный ритм, который мое тело радостно, с огромной готовностью приветствует, — потом поиграешь… Вся ночь впереди…

Вся ночь… Боже, вся ночь… Кайф какой…

Я подчиняюсь ему, умирая от удовольствия и от того, насколько это, оказывается, сладко, подчиняться такому мужчине…

И полностью растворяюсь в диком, первобытном ритме, самом правильном сейчас, самом нужном.