— Это часть тебя, а не весь ты. И ты не такой как он. Я люблю тебя. С ним или без него.

Он притянул ее ближе, положив ее голову себя на плечо. Он тяжело вздохнул, и она сказала:

— Ты родился с ним?

— Нет. Это наказание.

— За что?

— Я убил птицу.

Мэри взглянула не него, подумав, что для такого проступка — это как-то чересчур.

Рейдж пригладил ее волосы.

— Я много всего сделал, но убийство птицы стало последней каплей.

— Расскажешь?

Он долго молчал.

— Это было очень давно, тогда я был совсем молод. Сразу после превращения меня было невозможно… контролировать. Я получил новую энергию, новую силу, но глупо использовал ее. Я не был злым, просто тупым. Красовался. Искал драк. И я, хм, я спал со многими женщинами, с женщинами, к которым не должен был прикасаться, потому что они были чьими-то шеллан. Я и не думал выводить из себя их супругов, просто брал то, что предлагалось. Я брал… все, что мне когда-либо предлагали. Я пил, я курил опиум. Стал принимать лауданум…[111] Какое счастье, что ты не знала меня тогда.

Это продолжалось лет двадцать-тридцать. Я был ходячей катастрофой. А потом, конечно же, появилась женщина. Я хотел ее, но не мог получить. И чем больше она дразнила меня, тем сильнее становилось это желание. Она появилась как раз тогда, когда меня приняли в Братство. Оружие заводило ее. Воины тоже. Она хотела быть лишь с членами Братства. Однажды ночью я привел ее в лес и показал свои кинжалы и пистолеты. Она играла с моей винтовкой. Боже, я помню, как она держала ее в руках — это было кремниевое ружье, такие делали в начале XIX века.

XIX век? Боже правый, да сколько же ему лет, подумала Мэри.

— В общем, оно выстрелило в нее в руках, и я услышал, как что-то ударилось об землю. Это была сова. Одна из тех красивых белых сов. Я до сих пор вижу кровавые пятна на ее оперенье. Когда я поднял птицу и почувствовал ее вес в своих руках, я понял, что беспечность — одна из форм жестокости. Понимаешь, я всегда думал, что, если причинял вред ненамеренно, то это не моя вина. Но в тот момент я осознал, что ошибался. Если бы я не дал той женщине ружье, птица была бы жива. Я был ответственен за смерть, хотя и не нажимал на курок.

Он откашлялся.

— Сова была совершенно невинным существом. Такая хрупкая и маленькая, по сравнению со мной, она истекла кровью и умерла. Я чувствовал себя… ужасно. Я как раз раздумывал, где мне ее похоронить, когда появилась Дева-Летописеца. Она была в ярости. В ярости. Она любит птиц, а сова — это ее священный символ, но, конечно, не только убийство было причиной ее злости. Она взяла тело из моих рук и вдохнула в него жизнь, посылая сову в вышину ночного неба. Мое облегчение было неописуемо. Это было словно очищение. Я был свободен, чист. Но потом Дева-Летописеца повернулась ко мне.