Он не замечал меня все детство, раздражаясь, когда я пыталась навязаться ему, не понимая, почему он отталкивает меня, а сестру носит на руках.

Сглотнул ком в горле, но это не помогло.

– Я не знала, почему он избегает меня, и старалась заслужить его любовь: приносила домой дневник с пятерками и бежала показывать ему, но он едва смотрел в мою сторону. Когда в школе были конкурсы, я занимала призовые места и несла награду ему, мечтая доказать, что вот она я, достойная его любви, но он лишь морщился и уходил. К Маринке. Ей позволялось все: любые игрушки, любые капризы, все, потому что она была папиной дочкой.

А я ею не была.

Ника замолчала, а я пытался поставить себя на место ребенка, которого не замечали. И мне почти удалось. Ведь мой вечно пьяный батя и разгульная мать едва ли уделяли мне больше любви, чем отец Нике. Но все изменилось, когда дядя Леша взял меня к себе в семью. И тогда у меня появился настоящий дом, куда хотелось вернуться.

– А что твоя сестра? Она знала о причине? – стиснул Нику чуть сильнее, притягивая ближе. Она такая хрупкая, и так удобно умещается на моих коленях. А внутри нее, возможно, уже зарождается новая жизнь…

– Она была моим спасением.

Хотя мы были детьми, она видела, как отец себя ведет и, наверное, понимала, почему. Объяснить мне не старалась, просто делала все, чтобы оградить меня от всего дурного. Марина заменила мне родителей…

Она хотела сказать что-то еще, но ее горло перехватило, и Ника снова заплакала.

А я задался вопросом: неужели Ника не отдает себе отчет, что безумно ревновала сестру к отцу и, возможно, тихо ненавидела её всю жизнь. Теперь все встало на свои места. Эта ненависть была глубоко спрятана в ее сердце, и нашла выход, когда сестра отбила у нее еще одного мужчину, любви которого Ника стремилась добиться.

Отбила Никиту.

Глаза предательски зажгло, и я уткнулся в шелк волос с ароматом мандаринов и вдохнул, чувствуя себя так, словно по мне прошелся каток и раздавил к чертям собачьим. Она не сучка, не стерва, пытавшаяся сорвать счастье сестры.

Она девочка, которую не любил самый главный мужчина в ее жизни. Её отец.

Мои глаза в тебя не влюблены, –

Они твои пороки видят ясно.

А сердце ни одной твоей вины

Не видит, и с глазами не согласно.

Уильям Шекспир.

Не знаю, сколько мы просидели в ванной, но когда Ника успокоилась и мой пульс пришел в норму, за окном уже была глубокая ночь. Обнаружили это, когда вышли из комнаты в погруженный во тьму коридор. Ника взяла полотенце и снова скрылась за дверью, а я вернулся на кухню и налил себе еще конины.

Зачем напивался? Питался заглушить внутренний голос, кричащий о том, что нужно все ей рассказать? Нет. Только не сейчас. Она слишком подавлена, чтобы выдержать известие о том, что мы с Никитой братья. И что я знаю ее сестру.