– Пять-ноль или шесть-ноль? – робко спрашиваю я, открывая его чемоданчик. Я не то чтобы сильно разбираюсь в хирургии, но кое-что о том, нитками какой толщины шьют лицевые раны, помню.

– Пятерку, – отвечает он, и я слышу одобрение в его голосе.

Передаю ему стерильную упаковку, где нитка сразу идет в комплекте с прикреплённой к ней иголкой, и жду, что Дмитрий Петрович попросит у меня подать ему ампулу с обезболивающим. Но…

Но он всего лишь коротко говорит Владу:

– А теперь терпи.

И начинает шить прямо так.

Я прижимаю руку ко рту, мне нехорошо. Вспоминаю про то, что действующим игрокам нельзя анестезию, чтобы это не повлияло на прохождение допинг-контроля, и мне становится еще хуже.

Влад так сильно стиснул зубы, что едва не скрипит ими. Глаза закрыты, грудь тяжело вздымается, руки сжаты в кулаках.

Нос – три шва. Теперь на очереди бровь. Там точно будет не меньше пяти стежков, потому что рассечение довольно длинное. Я подаю доктору вторую упаковку нитки.

– Багров! – вдруг гремит голос тренера. – Ты там как? Все на сегодня? Отдыхать будешь?

– Нет, норм, я выйду, – хрипло отзывается он.

– Понял.

– Может, полежишь лучше? – с сомнением спрашивает Дмитрий Петрович.

– Дошьете, и я выйду, – упрямо отвечает Влад.

Перерыв заканчивается, раздевалка пустеет, а Дмитрий Петрович, пожав плечами, снова прокалывает кожу иглой, накладывая последний шов.

– Все, герой, – говорит он. – Свободен. Голову тебе еще проверить надо. На сотрясение.

– Потом, – нетерпеливо бросает Влад и поднимается со скамьи.

– Ясное дело, что потом.

– Спасибо, док.

Влад, чуть поморщившись, надевает шлем, тянется за валяющимися тут же рукавицами, и до меня наконец доходит.

– Ты снова на лед собрался? С ума сошел? – мой голос почему-то звучит противно и визгливо, как у нашей соседки тети Гали, когда она не пускает своего мужа с друзьями на рыбалку.

Влад смотрит на меня тяжелым взглядом и коротко роняет:

– Это моя работа.

– Хватит трех голов! – быстро говорю я, все еще надеясь на то, что у меня получится его уговорить. – Мне хватит! Ты и так крутой, ты лучший, ты…

– Я обещал четыре, – обрубает он, берет клюшку и выходит из раздевалки, даже не взглянув на меня.

– Дурак, – шепчу я зло, даже не замечая, как из глаз катятся слезы, – Дурак, дурак, дурак…

– Что там Багров говорил про четвертый гол? – спрашивает с любопытством Дмитрий Петрович.

– Да это я ему сказала, что он должен сегодня забить четыре шайбы, – признаюсь я и громко шмыгаю носом.

– Страшный ты человек, Морозова, – с усмешкой замечает он. – А почему не пять?

– Не смешно, – бубню я себе под нос. – Я же не знала, что он так серьезно это воспримет.

– Будешь знать, – поучительным тоном говорит Дмитрий Петрович. – Идем?

– Пойдемте, – со вздохом соглашаюсь я.