Завидев справа новенькую церковь, притормозил, свернул с проспекта, остановил машину в темном месте. На ходу запихивая ключи в карман, направился к распахнутым зеленым дверям. Церковка была совсем маленькая и походила на пирожное – темно-розовый кирпич, белые прожилки, три золотых купола…

Внутри, в загадочном полумраке, казавшиеся почти детскими голоса выводили незнакомую ему мелодию. Остановившись на пороге, он попытался вызвать в себе почтение, но не смог. Перед ним маячили однотипные спины, звонко нудил невидимый хор, повсюду теплились крохотные огоньки, бросая таинственные отсветы на диковинные, в непривычных пропорциях лики и фигуры.

Вытянутые лица на иконах, их нездешние глаза не вызывали ни трепета, ни уважения, словно он оказался на другой планете, где все было чужое, совершенно ненужное.

Растерянно оглянулся, никем не замеченный. Ага, у входа сидела старуха, держа веером тонюсенькие свечи. Наугад выхватив из кармана купюру, Родион сунул ей в руку, двумя пальцами вытянул из сухонькой ладони свечку, повертел ее, не представляя, что делать дальше. Низко наклонясь к старухе, спросил:

– А как надо за упокой?

– Свечку поставить? – ничуть не удивилась она.

 – Подойди вон к иконке, прилепи аккуратненько, да помолись…"

"Он чиркнул зажигалкой, кое-как приладил свечу, присмотревшись сначала к тем, что уже там горели. Крестообразно дернул рукой у груди – в надежде, что сойдет и это, он же не умеет…

Ощутил сильный толчок в поясницу. Недоуменно обернулся. Еще одна старуха – огромные глаза на бледном неразличимом лице – наступала на него, тихонько шепча:

– Изыди из храма, ирод! Чтоб тебя земля не приняла! – и принялась тыкать кулачком в грудь, тесня к двери.

 – Как нахальства-то хватает, господи…

Пожав плечами, он отступил под натиском, так ничего и не поняв. Вышел из пахнущего чем-то пряно-непонятным полумрака, испытывая облегчение: хоть что-то сделал для подруги…

Не следовало далее испытывать судьбу. Сев за руль, он помчался к новому мосту. Лучше места, чем остров Кумышева, и не найти.

Огромный, заросший лесом остров, через который пролегал соединявший берега Шантары мост, издавна пользовался в городе мрачноватой и дурной славой.

В буйные и беззаконные времена основания Шантарского острога царский воевода Обольянинов, люто враждовавший с казацким атаманом Лубенским, велел ссечь там головы трем ближайшим сподвижникам последнего, обвинив в сношениях с маньчжурами. Удаленность от Москвы воеводе с рук не сошла – Лубенский, приложив к челобитной пару сороков соболей, сумел-таки добиться справедливости, и воевода, в свою очередь, расстался с головой примерно на том же месте.