Мила притянула его к себе, наклонилась, чтобы покрепче взять за ошейник, еще вырвется, чего доброго, и тут увидела лежащего в кустах человека.

То, что это человек, она поняла сразу, хотя скорее он напоминал куль с тряпьем. Черный и очень грязный. На второй секунде пришло понимание, что это не мужчина, а женщина. Боже милостивый, если они нашли еще один труп, то она этого не переживет.

– Там, там, – задыхаясь, проговорила Мила, показывая рукой в кусты.

Все детство мама отучала ее от этого жеста, утверждая, что пальцем показывают только некультурные люди. Впрочем, ее спутники уже и сами заметили неладное.

– Стойте, Камилла Александровна, – коротко сказал, точнее, приказал охранник Игорь, заученным движением присел, протянул руку, приложил пальцы к шее лежавшей женщины, проверяя пульс.

В ответ на его прикосновение куль с тряпьем заворочался с каким-то глухим утробным бурчанием. С некоторым усилием сел, уставившись на застывшую посредине улицы троицу с собакой. Помимо задравшегося на подмерзшем снегу платья, из-под которого торчали бесформенные, опухшие, обтянутые порванными черными колготками ноги, гендерную принадлежность также выдавало лицо, когда-то миловидное, ныне сильно отекшее женское лицо с огромным фингалом под глазом, почище чем у Милы.

– Вы кто? – требовательно спросил голос, хриплый, пропитой, но все-таки тоже женский. – Вы как тут очутились?

– А вы кто? – спросила Мила.

Вспыхнувший в ней испуг уходил, как накатившая на берег волна, стремительно убегающая обратно в море. Кто бы ни была неизвестная пьянчужка, от которой шла ударная волна отвратительного запаха, состоящего наполовину из перегара, наполовину из мочи, она была жива и невредима.

Не труп, спасибо тебе, господи.

– Я – человек! – гордо, но нетвердо сообщила женщина. Кажется, она была в дымину пьяна.

Как это часто бывает у сильно пьющих людей, определить ее возраст было совершенно невозможно. Не двадцать лет, конечно, но вот тридцать и шестьдесят ей можно было дать с одинаковой вероятностью.

– Это сомнительно, – Мила стремительно повернулась к сказавшему это Савелию, потому что не узнала его голос. Он был низкий, глухой, наполненный отчаянием и отвращением одновременно. – Зовут тебя… вас как?

Сидящая на грязном снегу женщина молчала, внимательно разглядывая архитектора, как будто на нем расцветали невиданные узоры.

На Милу и Игоря она не обращала внимания, как будто их тут и не было, а вот Савелий явно вызвал ее живейший интерес. Впрочем, Мила ее понимала. Его распахнутое кашемировое пальто, узкие брюки и лакированные ботинки смотрелись на утренней улице Малодвинска так же странно, как выглядел бы случайно попавший в курятник павлин.

– А ты не сумлевайся, – наконец глубокомысленно сказала женщина.