— По мне, если хочешь жить, замри, вройся в землю, притворись убитым, спрячься в яму, а когда все утихнет, ползи к своим… А там на рожу его взглянул, и сразу стало все понятно. Ладно, бывай, пехота! Надеюсь, что еще встретимся. Чего ты такой смурной?

— Эх, папироску жаль! Лучше бы ее в немецком окопе выкурил!

Глава 4

Какой у него псевдоним?

Романцев вернулся в штаб часа через три. Старшина находился здесь же, старательно писал отчет. Увидев вошедшего капитана, аккуратно сложил листки в стопку.

— Задержанного доставили?

— Так точно! Может, мне его допросить, товарищ капитан? А то на вас как-то все навалилось…

— Ничего, — хмыкнул Тимофей.

 — Я двужильный, как-нибудь выдержу. Сам допрошу, а ты можешь здесь пока в сторонке посидеть. Опыта набирайся, Богдан! Расти тебе надо, потенциал в тебе вижу! Не все же время тебе финкой перед носом у немцев размахивать. На офицерские курсы направим. Я лично тебе характеристику напишу!

— Так пока я выучусь на офицера, война уже закончится, — невесело буркнул старшина.

— Еще повоюешь! Ладно, где там диверсант?

Выглянув в коридор, старшина выкрикнул:

— Дежурный, диверсанта к капитану!

Еще через несколько минут под присмотром сержанта Сорочана ввели арестованного.

Лицо у него серое, озлобленное, от прежней наивности не осталось и следа. Было ясно, что перед ними сидел матерый враг. Искушенный. Хитрый. Хорошо подготовленный. Будет юлить, обманывать. Пытаться выжить.

Впереди ожидал интересный поединок.

— Садись, — указал Тимофей на табурет, отстоявший от стола на полметра. Никаких подлокотников и ничего такого, на что можно положить руки — пусть остаются свободными, подчас они говорят красноречивее всяких слов.

Арестованный присел, дисциплинированно положил ладони на колени.

— Давай начнем с главного, кто ты такой, в какой части служил, в какой должности и звании.

— Меня зовут Валерий Николаевич Федоров. Рядовой. Призвался летом сорок первого… Служил в автомобильном батальоне семьдесят восьмой дивизии. Призван из Липецка. Через месяц попал в плен. Меня расстреляют?

Романцев выждал многозначительную паузу: нужно разрушить всякую уверенность в благополучном исходе дела, сломать его волю. Пусть осознает свое никчемное положение с первой же минуты.

— Гарантировать ничего не могу. Сам знаешь, предателей у нас с цветами не встречают, твою судьбу решит военный трибунал. И как с тобой поступят, будет зависеть от того, насколько ты с нами будешь откровенен. А в докладной, в свою очередь, я отражу свое мнение, думаю, что его учтут… Там люди умные, понимают, что к чему. Ты хорошо меня понял?

— Да, — понуро прохрипел Федоров.

— Итак, мы тебя внимательно слушаем. Куда тебя направили после окончания Варшавской школы?

— Меня перевели в специальный лагерь под Краковом.