Кроме всего прочего, русские власти весьма неодобрительно относятся к тем, кто проводит свою жизнь в праздном безделье, считая, что каждый должен зарабатывать себе на жизнь в поте лица – неважно, будет этот труд физическим или умственным. А я, в отличие от большинства своих товарок по фраулагерю, была способна на большее, чем жарить мужу котлеты, потому что, как-никак, закончила университетский бакалавриат. Мне уже поступило предложение, окончив специальные учительские курсы, пойти работать педагогом в начальную школу. Как сказал мне падре Пауль, педагоги, которых назначили еще нацисты, и которые не были изгнаны из школ с переходом к поклонению Сатане, годятся только на то, чтобы передать их русскому НКВД и забыть об этих людях.

"

"В помешанном на «трех К»[3] Третьем Рейхе мой диплом и способности не были особо востребованы, но, как мне стало известно, в Большевистской России женщина способна стать хоть министром, хоть генералом. Приезжала в наш фраулагерь одна такая русская особа в генеральском звании (Антонова) – перед которой местное русское начальство стелилось ковриком, а доминиканских монахи и монахини разговаривали с ней с превеликим почтением.

Да это и понятно, ибо обыкновенного человека Большим Крестом Ордена Святого Гроба Господнего Иерусалимского папа Пий Двенадцатый награждать не будет. Я так высоко не мечу, но чувствую, что способна на большее, чем просто быть домохозяйкой.

А еще я тешу себя надеждой хотя бы еще один раз встретиться с тем русским офицером, легким движением руки выписавшим мне пропуск в новую жизнь. Как ни гнала я его образ из своей памяти, у меня это не получалось. Франк уже совершенно стерся из моих воспоминаний; фактически я стала вдовой тогда, когда его забрали в вермахт.

И после этого минуло четыре года… Четыре года! Моя душа с новой силой запросила любви. Я ведь уже не девочка, мне двадцать пять лет – и пройдет еще совсем немного времени, как грудь начнет отвисать, а на животе появятся первые ненужные складки. Я хочу любить и быть любимой, не меньше карьеры хочу рожать мужу детей и воспитывать их, испытывая гордость от их успехов в школе и университете. И хоть русский кажется мне немного неподходящим объектом для таких мечтаний, но мечтать ведь можно и о несбыточном. Едва ли мы с ним еще когда-либо увидимся. Я даже имени его не знаю. Так и останется он в моих воспоминаниях как символ моего спасения и начала новой жизни – голубоглазый русский офицер с одухотворенным взглядом…

Итак, получив на руки проездные документы, временный аусвайс, а также справку о реабилитации, я села в русский армейский грузовик, и он доставил меня вместе с другими репатриантками на станцию Шопрон за полчаса до того, как на ней остановится поезд Будапешт-Вена.