Я правда считаю, что мы с тобой могли бы отлично провести какое-то время вместе. И мне очень жаль, что этого не произошло. Правда.

Эри опять улыбнулась. На этот раз – без тени язвительности.

Он вспомнил, как часто в его сексуальные сны являлась Юдзу. Но не одна, а непременно с Эри. А кончал он всегда только в Юдзу. В Эри – ни разу. Может, в этом и скрыт некий смысл? Но рассказывать об этом Эри он, конечно, не станет. Как ни раскрывай перед кем-либо душу, всегда останется такое, о чем вслух говорить нельзя.

Вспоминая те странные сны, Цкуру уже не мог бы поклясться, что никогда не насиловал Юдзу и что в его памяти нет ничего даже отдаленно похожего на этот бред. Ведь даже если это всего лишь сны, он хотя бы частично в ответе за то, что там совершал. А вопрос-то уже не только в том, кто насиловал. Но теперь еще и в том, кто убил.

И кто его знает – возможно, в ту дождливую майскую ночь тот, кто был внутри него, добрался, никем не замеченный, до Хамамацу и затянул поясок от халата на ее лебединой шее?

Вот он сам стучит в ее дверь и просит:

– Открой! Нам нужно поговорить.

На нем мокрый черный плащ, от которого пахнет ночным дождем.

– Цкуру? – спрашивает Юдзу из-за двери."

"– Я должен кое-что рассказать тебе, – говорит он. – Очень важное. Ради этого я приехал сюда из Токио. Совсем ненадолго. Только открой, прошу тебя! Прости, что не предупредил заранее. Боялся, если предупрежу – ты не захочешь меня видеть.

Чуть поколебавшись, Юдзу молча снимает с двери цепочку. Его правая рука сжимает поясок от халата в кармане плаща…

Цкуру невольно нахмурился. Что за ерунда лезет в голову? Зачем бы ему убивать Юдзу?

Разумеется, абсолютно незачем. За всю его жизнь в этой реальности ему ни разу не захотелось кого-либо убить. Но кто может утверждать, что ни в одной из своих ночных фантазий он не пытался задушить Юдзу? Что за мрак царит в бездне его подсознания, он и сам понятия не имел. Но понимал одно: в подкорке у Юдзу, без сомнения, царил такой же бездонный мрак. И где-то в невидимых катакомбах эти пропасти наложились одна на другую. И если он, Цкуру, задушил-таки Юдзу – то лишь потому, что она сама этого захотела. В той двойной бездне. В их обоюдной тьме…

– Думаешь о ней, да? – спросила Эри.

– Все эти годы до сих пор, – сказал он, – я считал себя жертвой. Упорно думал, что меня жестоко обидели безо всякой моей вины. Обида эта не заживала очень долго и тормозила всю мою дальнейшую жизнь. Одно время, признаюсь, я даже ненавидел вас, всех четверых. Почему я один оказался в таком дерьме? Хотя, возможно, все было совсем не так. И прежде чем оказаться жертвой, я сам, даже не понимая того, обижал других. И ваши обиды ударили по мне рикошетом.

Ни слова не говоря, Эри пристально смотрела на Цкуру.