Когда парочка поравнялась с его окном, Сара даже не глянула на него. Увлеченная беседой, она вообще не смотрела по сторонам. Мужчина что-то рассказывал ей, и она заливисто хохотала, показывая всему миру ровные белые зубы.

Вскоре сумеречная толпа поглотила их. А Цкуру еще долго глядел им вслед, робко надеясь, что Сара вот-вот вернется. Что она все-таки заметила его – и сейчас придет, чтобы все ему объяснить.

Но Сара больше не появилась. Лишь новые и новые силуэты проплывали мимо по тротуару.

Он сел поудобней на стуле, глотнул воды со льдом, каменея от вселенской тоски.

В левой части груди болело так, словно там что-то вырезали острым скальпелем. Ему даже почудилось, будто под рубашкой кровоточит огромная рана. Подобная боль не посещала его уже очень давно. Наверное, с того самого лета на втором курсе, когда четверо лучших друзей отсекли его от себя и выбросили как ненужную вещь. Он закрыл глаза и отдался этой боли – так же, как отдавал свое тело воде. Пусть уж лучше болит, решил он. Хуже всего, когда никакой боли уже не чувствуешь…

Все звуки смешались и превратились в тонкий писк за ушами.

В тот особый шум, который слышишь только в глубочайшей тишине. Раздается он не снаружи, а из внутренних органов. Все люди живут со своим шумом внутри. Но услышать его не удается почти никогда.

Он открыл глаза, и ему почудилось, будто мир вокруг слегка изменился. Пластмассовый столик, белая кофейная чашка, наполовину съеденный сэндвич, старенькие механические часы «Таг Хойер» на левом запястье (память об отце), недочитанная вечерняя газета, деревья вдоль тротуара, светящаяся все ярче витрина через дорогу… Все это казалось теперь неуловимо искривленным, деформированным, потерявшим пропорции и масштаб.

Цкуру несколько раз вздохнул, приходя в себя.

Он знал: его странная боль души – не от ревности. Как проявляется ревность, Цкуру помнил отчетливо. Однажды ревность пришла к нему во сне и буквально вывернула его наизнанку. Нечеловеческое страдание, от которого не спастись. Однако сейчас никакого страдания не было. Только непроглядная тоска человека, которого бросили на самое дно глубокой и темной ямы. Но все же тоска – всего лишь тоска. Боль от нее обычная, физическая.

И уже за это Цкуру был ей благодарен.

Сильней же всего терзало его не то, что Сара шла по улице под руку с другим. И даже не вероятность того, что с этим другим она могла уже не раз переспать. Хотя, конечно, представлять, как она раздевается и отдается кому-то еще, кроме Цкуру, было невыносимо. И ему пришлось очень постараться, чтобы выкинуть эту кошмарную сцену из головы. Но как бы там ни было, Сара – самостоятельная тридцативосьмилетняя женщина. Не замужем, свободна душой и телом. У нее своя жизнь.