Сейчас тоже не особо сильно волнует, но все же… что там?

Я подумывала пройти за дом, но «пройти» — это слишком громко сказано, да и сил в моих ногах не осталось вовсе. Как же быстро приходит в негодность наше тело, стоит только не пользоваться им пару недель.

Мысль, похожая на маленькую ядовитую гадюку, пронзает болью.

Смогут ли я когда-то иметь детей? Врачи говорят, что сделали все возможное, но в будущем проблемы могут быть. Нужно обследование.

Снова обследование. Анализы, тесты, УЗИ. К черту все. Не от кого мне иметь детей, да и мысль эта вызывает лишь холод, сковывающий душу.

Не думать, не мечтать, не пытаться. Просто жить.

По-моему, отличный план, разве нет?

А дети? А что дети? В мире тысячи бездетных пар, которые прекрасно себя чувствуют. Ни тебе обременений, ни тревог.

Чувствую накрывающую волну рыданий и поднимаю лицо к небу. Подставляю раздраженную, сухую кожу порывам ветра и закрываю глаза.

Со стороны кажется, что я молюсь, прошу о чем-то. Например, о своих тайных мечтах и желаниях. На самом деле я не вымаливаю ничего. И больше никогда не буду этого делать.

Я зла на мир, на вселенную, на Бога, на мужа, на друзей, на саму себя.

Раньше я часто молилась, ходила в церковь, просила о ребенке. Лучше бы его не было, чем вот так.

Снова начинается снегопад. Тихие снежинки падают на дорожки, ложатся еще одним слоем на высокие сугробы. Падают на мою куртку, шапку. Вместе с землей я медленно покрываюсь снегом.

Раньше мы с Мироном обожали зимы. Уезжали в горы, снимали там коттедж и наслаждались друг другом. Целовались до одури, до зудящих губ, а потом занимались любовью на всех плоских и не очень поверхностях.

Мы были открыты друг перед другом — без стеснения, без фальши, без игр.

Настоящее единение не только тел, но и душ. Он всегда чувствовал меня на каком-то ментальном уровне, считывал все мои мысли и желания.

Как же здорово было в нашем общем прошлом.

Сижу на ступеньках долго. Тело немеет, рук и ног не чувствую уже давно, кожа на лице стянута болезненной маской, губы потрескались.

Я совершенно забила на себя как на женщину. Умываюсь мылом, им же тру тело и мою волосы. Зубы чищу через день. Что такое маникюр и педикюр, я позабыла.

Мне плевать на внешний вид, не на конкурс красоты приехала.

И вообще, дайте мне упиться своим горем, в конце концов, я имею на это право.

— Ну невозможно на это смотреть, — ревет голос рядом со мной, и я испуганно дергаюсь.

Мирон выходит босиком прямо на ледяной порожек, в домашних штанах и черной футболке. Грубо поднимает меня со ступеней и с силой прижимает к себе. Бормочет ругательства. Льется трехэтажный мат, который, кажется, слышат все соседи. А я могу думать только о том, что рядом с Мироном мне тепло.

Родная близость, которая ощущается как возвращение домой.