Я и сам не понял ― как у меня такое вырвалось? У меня всех денег свободных сейчас как раз сто пятьдесят золотом, ну еще рублей пять ― семь сверху. Даже на пиво и бензин до Серых гор теперь не хватит. Что это со мной? На жалость пробило? Так это точно не про меня…

― А тебе-то зачем? ― не меньше моего поразилась Анфиса.

Я задумался. Все же что-то здесь не так… Не зря мне интуиция подсказывает, что надо девчонку выручать… И не жалость тут главное: я вообще не жалостливый. Хотя девчонка молодая совсем, все-таки жалко. Симпатичная…"

"― Если честно, то не знаю, ― ответил я. ― Считай капризом, и все такое. Закон ведь не нарушаем?

― Нет, ни капли, ― покачала она головой, подумала секунду и кивнула: ― Хорошо. Когда деньги внесешь?

― На Правдолюбе-то надо клясться? ― изъявил я готовность.

― Нет. Я тебе верю. Говори: когда деньги привезешь?

― Хоть сейчас.

― До завтра терпит. Все равно Степана нет, а отдавать их ему надо. Пошли к твоей добыче, ― вздохнула Анфиса и встала из-за стола.

― Сейчас отпускаешь? ― удивился я.

― А чего тогда ее держать? Напугаю только, чтобы совсем жизнь малиной не казалась, и отпущу.

Она встала со стола, и я, схватив ее за плечи, дважды быстро поцеловал в щеки, после чего увернулся от оплеухи:

― Милосердная ты моя!

― Сашка! ― аж взвилась Анфиса. ― Ты когда-то так доиграешься! Дам в морду ― будешь знать!

Через минуту в комнату вошли еще две урядницы. Обе молодые, крепкие деревенские девки. Из пришлых, фермерские или купеческие дочки. Их имен я не знал. Анфиса скомандовала им: «За мной», и они втроем вышли из «бабского отдела». Одна дверь вела в коридор с камерами, а в конце короткого коридорчика была вторая ― как раз в пресловутую «баньку».

В «баньку» заходить мне доводилось, хоть и в «свободные от использования» дни. Когда с Анфисой надо было наедине поговорить, а в отделе кто-то сидел, она всегда туда уводила. Так что тамошний интерьер мне известен. Просторная комната была почти пуста, лишь в середине стояла массивная лавка с ремнями, к которой привязывали жертву. На стенках висели «наказательные орудия», излишним зверством, впрочем, не поражающие, в ведре пучком торчала целая связка розог. В уголке стояла невысокая конторка, на которой лежал какой-то гроссбух, еще одна лавка, для сидения, вытянулась вдоль стены. Интерьер простой, и свободы толкования его назначение не предоставляет, хоть до камеры пыток среднего барончика ему по устрашительности далеко. Вот там ― это да, там высшее искусство живодерства.

Сейчас Анфиса нарушительницу туда заведет, объявит ей свой приговор, ту разложат ― и в последний момент объявят о замене наказания телесного наказанием финансовым. Это у нее тоже обычная практика.