Может, и Тимофею Яковлевичу кусочек перепадет, - пообещала я. – Если за ум возьмется.

У Евдокии засияли глаза, на губах заиграла улыбка, будто дядюшка был ей близким родственником. Неужели нравится ей Яковлевич? Очень похоже…

Женщина умчалась, а я еще несколько минут смотрела на двери, в которые она вышла. А что? Женитьба могла сделать Тимофея Яковлевича добрее. Он успокоится рядом с женщиной, перестанет смотреть на весь мир волком. Да и Евдокия смогла бы пресечь его пьянство… Нужно обязательно подумать над этим на досуге.

К вечеру разбушевалась гроза, поливая Москву холодными упругими струями. В такую погоду клиентов можно было уже не ждать, поэтому я отправила Прошку на чердак.

Мы притащили лестницу, и мальчишка ловко взобрался по ней. Открыв дверцу, он нырнул в полумрак, а потом я увидела его лохматую голову в чердачном проеме.

- Свечка нужна! Ни зги не видно!

Я подала ему свечку, после чего услышала, как он топает по скрипучим деревянным полам.

- Ну что там? – нетерпеливо поинтересовалась я. – Прошка!

- Да хлама полно туточки! – в проеме снова показалась его голова. – Может, сами посмотрите?

А почему бы и нет? Взяв еще одну свечу, я взобралась по лестнице и сразу почувствовала запах плесени, затхлости и всего того, чем пахнут захламленные чердаки.

К моему удивлению, чердак оказался просто огромным. Он располагался над парикмахерской, и я догадалась, что ее когда-то пристроили к дому. Поэтому крыша той части, где проживал дядюшка, была выше.

Выпрямившись в полный рост, я осмотрелась. Да здесь можно устроить еще одну комнату! Зачем мне это, я еще не понимала, но уже хотела ее.

- Ноги поломать можно! – проворчал Прошка, грохоча чем-то у дальней стены. – Сундуки какие-то!

Я открыла один из них. Старая одежда… Во втором была посуда, а в третьем лежали стопки пожелтевших простыней. Видимо, отсюда дядюшка нам и выдал постельные принадлежности. Встряхнув одну из них, я внимательно рассмотрела ее. Пожелтевшая, но еще крепкая. Отбелить и сшить пелерины! Чтобы было все, как в настоящей парикмахерской! Льняные полотенца тоже можно было отбелить и использовать!

Все, что имелось в зале, уже потеряло вид, но Тимофея Яковлевича, наверное, все устраивало. А ведь можно было заменить хотя бы этим!

- Прошка, спускай все это вниз, - распорядилась я. – Будет Акулинке работа.

- Ой, осерчает Тимофей Яковлевич! – мальчишка наблюдал, как я достаю из сундука залежалое тряпье. – Жадный он!

- Чего тут жалеть? Оно сгниет скоро, если им пользоваться не будут! – я совершенно не переживала о душевных терзаниях дядюшки по поводу этого «приданого». – Тащи вниз!

Прошка схватил стопку белья и исчез в проеме.

Сундуки тоже можно было использовать.