Лишь минут десять спустя я отважился коснуться её руки. Она была холодная и… бездвижная.

***

Следующие часа два отложились в моей памяти отрывками. Я вроде бы был там, а вроде бы и нет. Помню, как сидел у стены на полу, раскачиваясь из стороны в сторону… кажется, кричал, а может быть, рыдал.

Но когда в дом тяжёлой поступью вошла тётя Рая, я не сумел вымолвить ни слова, уткнувшись лицом в колени.

— Понятно, — резюмировала женщина, мимоходом коснувшись моей головы. — Понятно.

Она подошла к кровати и простояла там какое-то время, после чего велела мне:

— Врача нужно позвать.

Сбегай.

Я отреагировал молниеносно, выскочив на улицу в носках и без куртки, ослеплённый тупой надеждой… мне же сказали врача позвать! Но тогда я ещё не знал, что доктора нужны не только чтобы спасать жизнь, но и чтобы констатировать смерть…

Уже глубоким вечером, когда тело матери увезли на единственной в городе скорой, мы с отцом сидели на кухне и молчали. Я так и не смог рассказать ему о том, что опоздал домой…

Всю последующую свою жизнь я пытался убедить себя, что от тех таблеток уже ничего не зависело и что мамино время и так было на исходе.

Получалось с переменным успехом. Чувство вины вперемешку со страхом вдруг оказаться разоблачённым ещё долгие годы заставляло меня просыпаться по ночам в холодном поту.

***

После маминых похорон я ударился во все тяжкие, прогуливая уроки, воруя сигареты у отца и через день балуясь самогоном, который мы добывали с приятелями у родственников. Наверное, в тайне надеялся на то, что в один прекрасный день отец не выдержит и попросту свернёт мне шею. Но отчего-то он никак не желал прекращать моих стараний, даже не бил меня, хотя, если честно, мне этого до одури хотелось.

Чтобы хоть кто-нибудь перевёл ту боль, которая рвала моё нутро на куски, на физический уровень. Но батя терпел, лишь иногда ходил на ковёр к директору, где послушно кивал головой. И тогда я решил, что ему просто пофиг на меня и он ждёт не дождётся, когда я сдохну сам. О чём я однажды ему и сообщил в пьяном угаре.

Отцовский гнев не заставил себя ждать, и, схватив меня за ворот футболки, он потащил меня в сени, где стояла большая бочка с водой. Затолкав мою голову в нее, он дал мне надежду, что моим мучениям пришёл конец, впрочем, надежда эта очень быстро сменилась паникой и страхом… Я задёргался в отцовских руках, задыхаясь и сопротивляясь всеми силами.

В последнее время я достаточно сильно окреп и мало напоминал того мальчишку, которого он однажды попытался заставить сожрать свою рубашку. Поэтому мне всё-таки удалось оттолкнуть его и вырваться из крепкой шахтёрской хватки. Отлетев в сторону, долго откашливался и отфыркивался, согнувшись в три погибели."

"— Думаешь, только тебе плохо? — неожиданно ровным голосом поинтересовался папа.