И всё же ему и сейчас нужно было исправлять всё, что он натворил, как и говорила до этого Милена.

Сократив расстояние до Лиды в несколько шагов, он схватил её за плечи и потащил на себя.

– Перестань! – рявкнул, оттаскивая женщину от гроба. – Хватит!"

"Этих слов было достаточно для того, чтобы Лида вошла в раж. Она выпустила Нику, развернулась к нему так стремительно, что Курилову почудилось, будто по прощальному залу вот-вот пронесётся порыв ветра. Вцепилась ужасающим взглядом в лицо Арсения и завопила:

– Ненавижу! Ненавижу тебя, сволочь! Будь проклят ты и вся твоя семья! И твоё сучье потомство до десятого колена! Будьте вы все прокляты!

Пока всё, что успела натворить Лида, приводили в порядок, Сергей потащил её к выходу из прощального зала. Она что-то залепетала о том, что ей нужно время проститься с её девочкой, но Нефёдов был непреклонен.

– Больше этого не повторится, – обернувшись на пороге, сказал Сергей, выводя Лиду на улицу. – Я довезу её до кладбища, а после мы быстро уедем.

Кивнув Нефёдову, Арс прикрыл глаза и досчитал до десяти. Дело было за малым – пережить сами похороны и попытаться забыть обо всём, как о страшном сне.

Хотя Курилов понимал – вряд ли это удастся сделать до конца его дней.

Он почти не помнил, что было дальше. Знал лишь, что очень благодарен отцу, который сам сел за руль и довёз их с Марией до кладбища. Кажется, всё произошло быстро, а может, это ему лишь казалось. Лида больше никак себя не проявляла – просто стояла чуть поодаль и смотрела на то, как тело их дочери предают земле.

Она не взглянула на Арсения, не сказала ему ни слова к тем проклятиям, что уже обрушились на голову Курилова. Она просто выстояла в том, что казалось убийственным, после чего Сергей увёз её, предварительно коротко кивнув Арсению.

– Это всё ужасно, – шепнула мать Курилова, сажая возле небольшого памятника мягкую игрушку.

– Да, – просто согласился Арс, пристраивая рядом того зайца, которого он дарил дочери, и с которым Ника не расставалась. – Идите к машине, я останусь ещё на пять минут, – велел он родителям.

Они ушли, а Курилов присел на корточки возле простого деревянного креста и поправил траурные ленты.

– Прости меня, маленькая… прости, – прошептал, глядя на фотографию Ники.

На ней она улыбалась. На ней она была здоровым и счастливым ребёнком.

Что сказать ещё – он не знал. Вроде и слов было много, но все они казались ничего не значащими, бессмысленными. Посидев так ещё немного, Курилов распрямился и неспешно направился к выходу с кладбища.

Чувство жуткой, ничем не смываемой вины лежало на сердце неподъёмным грузом.