— Что-то не помню я таких законов — «само собой подразумевается»…

— Ты, голубь, часом не жид? А может, адвокат? Ерзкий больно насчет законов…

— Я майор в отставке, — сказал Мазур.

— То-то и привык в морду заезжать… А там Ванюша обидой исходит. Больно ему и унизительно… Дайте мне, кричит, или над самим поизгаляться, или по крайности его бабенку повалять… — он с удовольствием наблюдал, как Мазур дернулся. — Ты не переживай… сокол. Произведу-ка я тебя, пожалуй, из голубей в сокола. Заслужил. По молодцу и почет. Ты зубами брось скрежетать. Скажу тебе по дружескому расположению, не так наша жизнь примитивно устроена, чтобы каждый кухонный мужик вроде Ванюши мог свою блажь в жизнь претворять. Но еще я тебе скажу: если оставлять провинность без наказания, выйдет не жизнь, а сущий бардак…

Он отодвинулся в сторону. На нарах, кроме них с Мазуром, никого не было — видимо, другая камера, обустроенная точно так же. Ольга лежала на полу лицом вниз, руки вытянуты вперед и скованы, двое знакомых по поездке на телеге парней без труда удерживают ее в этой позе.

— Валяй, Митрий, — сказал Кузьмич. — Только смотри мне, след сделай, а кожу не просеки — на первый раз…

Ольга пыталась биться, пока с нее стягивали штаны, но верзилы навалились, прижали. Незнакомый Митрий шагнул вперед и взмахнул нагайкой — как бы небрежно, ловко. На ягодицах моментально вспух алый широкий рубец.

— Штаны ей натяните, нечего пялиться, — сказал Кузьмич как ни в чем не бывало, повернулся к Мазуру. — Уловил нашу механику, сокол? Ты замечаньице заработал — а молодая женушка и ответит, может, попкой, а может, если особенно рассердишь, и другим местом. Так что ты уж впредь соблюдай, что велено, не расстраивай старика. Взяли, ребятки.

Мазура подняли и потащили в коридор, занесли в соседнюю камеру — прежнюю, с четверкой испуганных людей, прижавшихся к стене. Небрежно кинули на нары, завели следом Ольгу и сняли с нее наручники.

— Когда дверь запрем, развяжете сокола, — сказал Кузьмич в пространство. — И чтоб распорядок соблюдать, как по нотам. Марш на нары, голубка, и не переживай особенно, денек кверху попкой полежишь — пройдет…

Глава четвертая

Определенность

Мазур лежал долго, но к нему никто так и не посмел приблизиться. Он видел, как Ольга собралась было попросить сокамерников о помощи, но остановил ее взглядом — чтобы не напоролась на замечание. Она осталась лежать на животе, глядя на мужа с преувеличенно бодрым видом, однако в глазах стояли слезинки, скорее от бессильной злобы, чем от боли. Понемногу Мазур распутал руки сам — веревка оказалась самодельная, то ли конопляная, то ли льняная, завязанная не особенно хитрыми узлами, — а уж развязать ноги и вовсе было проще простого.

— Больно? — прошептал он Ольге на ухо, погладив по щеке.